Четвертого члена секты и след простыл.
Мне не хотелось заходить в дом. Но выбора не было.
ГЛАВА 44
Действовать осторожно и действовать медленно иногда разные вещи. В определенных обстоятельствах импульс оказывается важнее осторожности, хотя никогда не следует забывать об осмотрительности. Я быстро поднялся по ступенькам, пересек крыльцо, убедился, что за дверью никого нет, и вошел в прихожую.
Коридор прямо передо мной вел на кухню в дальней части дома. Справа арка в гостиную. За ней лестница, тоже с правой стороны коридора. Видны один пролет и площадка между этажами. Еще две двери справа. Четыре двери слева. Дверь в кухню на противоположном конце коридора закрыта.
Тишина. Крови на полу нет. Четвертый сектант сбежал из гостиной целым и невредимым.
Мне не хотелось проверять комнаты, рискуя получить очередь из окна, попавшись на собственную хитрость Четвертый сектант мог быть где угодно в доме… а мог и охотиться на меня снаружи.
Если широко распахнуть дверь, можно осмотреть большую часть комнаты и убедиться, что там никто не притаился. Но мгновение в дверном проеме было мгновением на волоске от смерти.
Поэт Йейтс писал: «Судьба людская такова: Бессмертий нам дается два». Бессмертие перед рождением и бессмертие после. Только в жизни мы умираем много раз, от смертельной боли потери и от всех горестей и страхов, которыми обрушивается на нас этот мир. Я бы не умер в каждом дверном проеме, возможно, только в одном. Однако я бы ожидал смерти каждый раз, а ожидание смерти, совсем как психический магнетизм, могло притянуть ее ко мне.
С тех пор как я вернулся в Пико Мундо, моя интуиция обострилась и полностью заслуживала доверия. Когда же еще безоговорочно полагаться на нее, как не в самую важную ночь?
Я миновал двери, не заглядывая за них, прошел комнаты, вероятно, кладовку и, скорее всего, ванную. У третьей комнаты слева я остановился. Дверь была не закрыта, не широко открыта, а слегка приотворена. Я встал слева у косяка и распахнул ее. Услышав вместо выстрелов какой-то другой звук, наклонился вперед и осмелился высунуться.
Кабинет. Полки с книгами. Диван. Кресло и скамеечка для ног. Солидный стол красного дерева.
Четвертый сектант стоял позади стола в дальнем конце комнаты. Девушка. В черном, как все остальные. Жаркую лыжную маску, а также очки ночного видения она отложила в сторону — от них здесь нс было толку. Она стояла, плотно прижав приклад винтовки к правому плечу, и целилась в дверь. Возможно, тот звук, что я уловил, был ее разочарованным всхлипом — он послышался снова, когда она безуспешно нажала на двухступенчатый спусковой крючок. Девушка несколько раз передернула затвор, но дослать патрон не вышло, если он там вообще был. Видимо, кончились боеприпасы. С недовольным воплем она бросила в меня оружие, и оно звякнуло о пол недалеко от двери.
Я пересек порог, ногой отпихнул бесполезную винтовку в сторону и встретил ее взгляд дулом собственной винтовки.
Она предпочла смотреть на меня, да еще с такой ненавистью и злобой, что я не сомневался: она желала, чтобы я умер, причем чрезвычайно болезненным образом.
Ответив не менее пристальным взглядом, я подумал, что на моем лице, должно быть, отражается странное сочетание ужаса и любопытства.
Судя по всему, она тоже немного боялась. Ее искаженное лицо напомнило мне лица утонувших людей в затопленном Пико Мундо из моего сна.
Но потом на смену ярости пришло смирение. Ее черты расслабились. Она тряхнула головой. Вытерла лицо ладонью. На секунду прикусила нижнюю губу. И тяжело вздохнула.
Теперь она взирала на меня с утомленным безразличием.
— Просто сделай это. Не играй со мной.
Скажу банальность, но внешность обманчива. Ее внешность оказалась подделкой высшего качества. Она была хорошенькой: кожа настолько безупречная, что не требовался макияж; широко расставленные голубые глаза, казавшиеся неспособными на коварство; золотистые волосы, которые впору запечатлеть художнику на картинах с ангелами; лоб, такой гладкий, словно она никогда не хмурилась от негативных эмоций. Однако не красота являлась основной составляющей обмана. Она стояла передо мной в ореоле детской невинности, и эту невинность нарушала только винтовка, из которой она пыталась меня застрелить.
— Давай же, — повторила она.