— Как тебя зовут? — спросил я.
— Какая тебе разница?
— Сколько тебе лет?
Она не ответила.
— Тебе с ними не по пути, — сказал я.
— Только с ними мне и по пути.
— С этими маньяками?
— Они не маньяки.
— И кто же они тогда?
— Свободные люди, — ответила она.
— Свободные? Свободные от чего?
— От всего.
— Свобода от всего — это рабство.
— Вот как? И кто же меня поработил?
— Пустота.
Ее равнодушный вид теперь сочетался с безразличием в голосе, но не со словами, которые она выбирала:
— Просто убей меня, сволочь.
Я не нажал на спусковой крючок.
— Вся эта шумиха сегодня… Ради чего?
— Какая тебе разница?
— Это то, чем я занимаюсь. Это все, что я знаю. Какой смысл находиться здесь, если нам наплевать на то, что случится?
— Смысл в том, что смысла нет. — Я не мог понять, была ее апатия настоящей или притворной. — Быть, а потом не быть.
Мы уставились друг на друга, будто английский, на котором мы разговаривали, вдруг разделился на два разных языка. Потом она спросила:
— Кто ты?
— Я? Никто.
— Ты не простой парень.
— Самый обычный.
Ее глаза слегка расширились.
— Ты — это он.
— Ничего особенного.
Снова молчание. Если ей и правда все равно, чем это закончится, конец только один, и он будет мучить меня впоследствии.
— Не можешь убить девушку, верно? — спросила она.
— Уже убил нескольких.
— Не верю.
— Это правда. Хотел бы, чтобы это было не так.
— Но не безоружную девушку.
Я не стал подтверждать ее подозрения.
Она улыбнулась.
— Видишь, каково это?
— Каково что?
— Я знаю, что значит быть свободной, — сказала она. — Ты не свободен, иначе я бы уже распрощалась с жизнью.
Я понимал се логику. Это была логика душевно-больных.
— Итак, я могу просто взять и уйти, — сказала она.
— Нет. Я не могу этого допустить.
— Почему нет? У тебя должна быть веская причина. Твой образ мышления требует веских причин.
— Ты убийца.
— И ты — тоже, — сказала она.
— Нет. Я просто убиваю. А ты замышляешь убийства.
— Какая разница?
— Я убиваю убийц.
— Это такая загадка?
— Всего лишь правда.
— Я не понимаю, — сказала она.
— Да, не понимаешь, — с сожалением подтвердил я.
— И что дальше? — спросила она после паузы.
Я приметил дверь, обрамленную книжными полками.
— Может, это стенной шкаф. Открой, посмотрим.
Она сделала, как я велел, и за дверью действительно обнаружился стенной шкаф.
— Иди внутрь, — приказал я. — Я подопру ручку стулом, чтобы ты не могла выбраться. Потом вызову полицию.
— А если я этого не сделаю?
Я направил на нее винтовку.
— Тогда придется сделать тебе больно.
— Мы же вроде определились? Ты не убьешь безоружную девушку.
— Нет. Но ранить могу.
Она изучала меня, пытаясь найти выход из положения.
— Заходи в шкаф.
Она не пошевелилась.
— Заходи в шкаф.
Она так и не пошевелилась, поэтому я выпустил очередь из трех пуль в книжные полки рядом с ее левым бедром.
— Четыре дюйма, — сказал я. — Расстояние, которое отделило тебя от хромоты на всю жизнь.
И снова ее слова были слишком провокационными для равнодушного тона:
— Сколько девушек ты прикончил, праведник?
— Убил, — поправил я.
— Сколько? Тебе стыдно сказать, сколько?
— Троих.
— Всех за дело, да?
— Всех в порядке самообороны.
— И это оправдывает тебя в собственных глазах.
— Нет.
— Наверное, спишь как младенец?
— Давненько такого не бывало.
— Все ясно, ты — это он.
— Так же, как ты, я — никто, — сказал я. — Мы оба никто. Но мы разные.
— Скоро ты узнаешь, что мы не никто. Некоторые из нас гении.
— Гении творят, а не взрывают дома.
— Творят, значит? Подожди, и увидишь, что сотворят некоторые из нас.
— Так скажи мне.
Она помедлила, и я уже подумал, что она собралась поделиться тайной, которая ее волновала. Но потом она прикусила язык и спиной вперед шагнула в шкаф.
Я пересек комнату и начал закрывать за ней дверь, но она подставила ногу.
— Пожалуйста, не надо. У меня клаустрофобия, и я боюсь темноты.
— Ты и есть темнота, — сказал я.
Моя ошибка была в том, что я подошел к ней слишком близко. Она оказалась гибкой, словно угорь, и быстрой, как жалящая змея, — поднырнула под винтовку и неизвестно откуда вытащила нож.
Она хотела пырнуть меня в бок, и я попытался схватить ее за запястье. Лезвие не распороло мне живот, но острие проткнуло левую ладонь. У меня на глазах оно вышло с тыльной стороны ладони на дюйм, а то и больше, блестящее и скользкое от крови. Прежде чем она провернула нож и боль свалила меня с ног, я отшатнулся назад, ткнул в нее дулом винтовки и выпустил очередь, а следом еще одну.