Мертвые не разговаривали, но у них имелись способы донести свою точку зрения. Вдобавок к грубым жестам и безобидной пантомиме они могли устроить полтергейст. Когда мне было семнадцать, я лишился из-за полтергейста прекрасной стереосистемы.
Мне пришлось научиться скрывать страх в подобных ситуациях. Мой страх придавал им сил. Девушка злобно смотрела на меня, но я ответил хладнокровным взглядом.
— Уходи. Разве тебе не хочется увидеть, какую награду ты получишь за гранью?
Ранее, в кабинете, после того как девица швырнула в меня неисправную винтовку, ее лицо искажали ненависть и злоба. Она напомнила мне о лицах утонувших людей из сна, и я подумал, что в ее чертах сквозит еще и страх.
Сейчас в ней не было страха, только ненависть и злость, которые пылали так, что впору было жарить яичницу. И все равно на ум приходили дрейфующие мертвецы в затопленном Пико Мундо.
Она приложила к моим губам два пальца, явно обозначая, что больше не потерпит моих разговоров. Ее пальцы казались мне настоящими, как прикосновение любого призрака.
С быстротой кошки она попыталась вцепиться мне в правый глаз, будто хотела вырвать его из глазницы. Однако ни один призрак не способен навредить живому существу прикосновением, даже те из них, что гораздо злее. Этот мир принадлежал живым, а не мертвым. Их скрюченные пальцы и кулаки проходили сквозь нас. Их укусы не вызывали крови.
Когда она поняла, что ей не удастся ни ослепить, ни укусить меня, ее гнев усилился, перерос в ярость. Красота исказилась, словно отражение в зеркале комнаты страха. Обманчивое впечатление детской невинности уступило место истинной природе — жуткой и безжалостной злобе, ядовитой ненависти к тем, кто не разделяет ее страсть к жестокости и убийствам и кто не поклоняется грубой силе, как это делает она.
У призраков был только один способ навредить живым. Если их злость достаточно вызрела, если они ненавидели всякую добродетель и воспевали любую скверну, то иногда могли превращать свою демоническую ярость в ужасающую энергию и направлять ее в любую рукотворную вещь. Мы называем это полтергейстом.
Девушка вытянула обе руки ладонями вверх, будто была целительницей, которую охватил экстаз и которая провозглашает свою силу в шатре, полном отчаявшихся и легковерных, но на уме у нее вовсе не исцеление. С ее рук сорвались импульсы энергии, видимые, но не оказавшие на меня никакого эффекта, а вот двери в коридоре захлопнулись, а затем с грохотом распахнулись.
Одна из двух ковровых дорожек оторвалась от пола и, извиваясь, поползла по воздуху, словно гигантский плоский червь. Хлестнула по стене, сбила с крючков картины. Когда она подлетела ближе, я нагнулся, и она, шлепнув меня по спине, пролетела дальше и упала рядом с кухней.
Сам призрак взорвался вихрем исступленных движений: носился по коридору, отскакивал от стены к стене, заставлял лампочки мигать, а стены стонать, словно деревянные брусья под гипсокартоном скручивались. Столик в прихожей со стуком затанцевал по паркетному полу на негнущихся ножках и метнулся через арку в гостиную.
Полтергейсты способны высвобождать энергию, но не управлять ею, а потому могли навредить живому человеку только случайно. Они — сгустки слепой ярости, изматывающих терзаний.
Тем не менее меня вполне мог вырубить летающий стул, а бронзовая статуя-снаряд — и убить. Умереть с триумфом, победив секту, вовсе не плохо, даже, наверное, желательно. Однако я слишком далеко продвинулся и слишком высокую цепу заплатил, чтобы лишиться головы из-за круглой стеклянной столешницы, запущенной на манер диска. Это привело бы меня в такое бешенство, что после смерти я бы и сам задержался в этом мире, пока не выместил гнев — устроил бы собственный полтергейст, хотя и не имел ничего против Эйнсвортов и их мебели.
Призрак, подобно вращающемуся дервишу, переместился из коридора в гостиную. Я услышал, как начали подлетать безделушки, легкая мебель и лампы, словно их срывало с мест торнадо, и побежал к входной двери. Мимо пронеслось иллюстрированное подарочное издание, толстый том, чьи глянцевые страницы хлопали, будто крылья. Что-то ударило меня в висок — конфетница, — упало на пол и разбилось. Из глаз у меня не посыпались звездочки, как это бывало у персонажей старых мультиков Чака Джонса, но появилось множество маленьких черных точек: они пытались слиться в единое целое и, ослепив, свалить меня на пол. Несмотря ни на что, я пробивался дальше, и к тому времени, как вышел за дверь, пересек крыльцо и, спотыкаясь, спустился по ступенькам, мое зрение прояснилось.