Поначалу ей казалось, что прибьет подругу, настолько была взбешенной, потом уже почувствовала лишь жалость к самой себе.
Встретились они на Рынке, Люцина прибыла первая. Сейчас она сидела над стаканом сока и пыталась читать о чем угодно, лишь бы только не о Святом Вроцлаве, что было крайне сложно — журналисты из кожи вылезали, лишь бы чего узнать об этом месте. Мне кажется, слишком уж мы привыкли к скорому решению тайн, нам нравится поскорее знать, кто убил, кто взял на лапу, а кого и отпустили. Тем временем, Святой Вроцлав стоял уже несколько недель, и ничего в нем не происходило. Не вышло из него какое-то чудище, не вышел Иисус Христос; другие жилые районы тоже не начали преображаться, что представляло серьезную проблему — конкретно же всякий, включая и Люцину, беспокоился о том, что так оно уже и останется, просто-напросто, будет место, в которое всегда можно будет войти, но не обязательно выйти, место, которое никому не мешает, которое не проявляет захватнических настроений, которое не высылает армии, и с которым, как бы не старался, нифига сделать невозможно.
Беата появилась поздно, у нее тряслись руки. Она рассказала, что с ней случилось. Выпивать не стала.
— Значит, так ты вывернулась, — ответила на все это Люцина.
— Где-то так.
— Так ничего с тобой и не произошло, тогда чего ты ноешь, а, киска? Или я должна извиниться перед тобой за то, что тебя во все это впутала? Мы же сами этого хотели.
— Я не хотела.
— Да боже ж ты мой, неужели? — Люцина отбросила волосы назад. Сейчас она чувствовала себя не слишком уверенно, я знаю, потому что на Беату она положиться не могла. Та всегда ее обезьянничала, всегда пыталась быть кем-то другим, чем была на самом деле, а Люцина подобных людей не любила. Так что они поглядели одна на другую и вновь были подругами. — Мы выпололи сорняк, — заявила Люцина. — Ну а теперь, может, перестанем уже говорить об этом?
— Меня вывезли в какое-то место очистки, блин, сточных вод. И хотели там убить.
— Не преувеличивай.
— Тебя там не было.
Люцина вздохнула.
— Да никто бы тебе, киска, ничего плохого и не сделал; попугали бы и на том конец; радуйся, что я на тебя не злюсь, ведь я же тоже во все это замешана; ты им сказала? — сощурила она глаза. — Ясен перец, сказала. О других ты ведь не подумаешь. Только о себе родимой.
— Не сказала.
— Все знают, что мы с тобой ходим.
— Но мы же не везде с тобой ходим! Тебе ничего не сделали, так что я радуюсь, что и мне ничего не сделают. А если меня заберут, поплачешь за мной? — Люцина легонько стукнула подругу по лбу и тут же отвела руку. — Подруга, раз я прошу, немножко воображения…
— Мы ее убили.
— Неправда.
— Убили.
— Ну ты и упрямая. Ты чего, нож ей под ребро сунула? Да открой же глаза, никто ее не убивал. Может, она живет там, может, это местечко в самый раз для таких дурочек, как она… Беата, эй, эй! — голос ее прозвучал резко и громко, — ты чего берешь себе в голову?
Беата же загляделась на собственное отражение в оконном стекле. Кости слишком толстые, глаза слишком маленькие, вульгарные губы. Она коснулась рта и подумала, что подобного рода вещи ведь проходят; через месяц-два она совершенно забудет о Томаше, Михале, даже о Малгосе.
— Они вернутся, — соврала она, потому что кололо ее нечто совсем другое. — Сейчас ее ищут, но не найдут. Вот тогда они взбесятся и вернутся за нами. Ты что, забыла, что оттуда не возвращаются?
— Не вернутся. Скоро каникулы. Пусть ищут.
За окном лило, как из ведра.
— Я боюсь за тебя.
Люцина поднялась и крепко прижала подружку.
— Ничего не происходит, — говорила она. — И нечего бояться. А знаешь, — погладила она Беату по лицу, — ты все правильно сделала. Они отправятся за Госькой и пропадут там же, где и она.
— Правильно сделала, — повторила Беата, только это никак не избавило ее от страха. Она знала, что если Томаш с Михалом вернутся, Люцина спрыгнет, смоется, оставит ее одну, а если возникнет необходимость — то и выдаст ее.