Добрыня остановил коня возле домов сразу же за гридницей. Тут жили его друзья — такие же княжьи гридни, как и Добрыня. И сейчас они, услыхав топот копыт, выскакивали из домов, толпились, смотрели, что это за всадник едет по Горе.
— Да это ведь Добрыня! — выйдя вперед, закричал вдруг один из них — высокий, широкий в плечах, почти голый, в одних только ноговицах детина, которого все прозвали Туром. -Эй, Добрыня, где еси был?
Добрыня ничего не ответил, соскочил с коня и, прислонив к дереву щит, подал обе руки Малуше.
— Правду говорит Тур, — закричали тогда уже несколько гридней, — где это ты побывал, Добрыня, где достал такую девицу красную? У печенегов или у хозар?
Малуша растерянно озиралась. Здоровые, краснощекие, усатые молодцы обступили ее со всех сторон, смеялись, дергали за руки и даже за косы. Совсем смутившись, она отступила, умоляюще поглядывая на брата.
Добрыня стоял молча, насупившись. Он сочувственно посмотрел раз и другой на Малушу, метнул сердитый взгляд на своих друзей-гридней и наконец крикнул:
— Сами вы печенеги, а не гридни! А ты, Тур, что выдумал? Сестра это моя, Малуша, слышите, сестра!
И сразу словно холодным ветром хлестнуло усатых молодцов. Теперь уже они смутились, приумолкли и, словно другими глазами, ласково, тепло посмотрели на девушку.
— Так чего же ты молчал? — сказал наконец тот самый Тур, который заварил всю кашу. — Сказал бы — и все тут… — Но на этом он не кончил, а, широко расставив босые ноги и взявшись руками за бока, добавил: — Ну, раз уж такая причина вышла, то скажу: сроду не бывало, чтобы жена под щитом въезжала на Гору. Видно, будет тебе, Малуша, тут, на Горе, великая честь и счастье.
В первую ночь после появления Малуши на Горе Добрыня не знал, что с нею делать. Сам он вместе с двадцатью гриднями жил в доме под городской стеной и оставить Малушу там не мог. Гридни — люди простые, выпить и погулять мастера, но чтобы девушка спала среди них — не бывало. Отвести бы ее в одну из лачуг, где живут со своими семьями ремесленники и кузнецы, но ведь он никого из них не знал. Об этом он и думал, сидя на крылечке у своего жилья. Хорошо, что хоть Малуша этого не понимает, она успела уже обойти весь город, а теперь пошла к требищу, где жрецы приносили вечернюю жертву.
И тут помог ему гридень Тур, тот самый, что недавно насмехался над Малушей, увидев ее под щитом на коне.
Он подошел к Добрыне, словно невзначай, постоял, поскреб пятерней волосы, виновато подсел.
— Ты чего невеселый? — начал Тур, глядя на Добрыню.
Добрыня повернулся к Туру, будто хотел проверить, не собирается ли тот снова поиздеваться. Но Тур не шутил — огромный, с копной рыжих волос на голове, с глубокими шрамами на лице, в одной сорочке и ноговицах, он сидел, суровый и тихий, смотрел на солнце, опускавшееся за крыши боярских домов, на голубей, стая которых носилась в небе.
— Не с чего мне быть веселым! — раздраженно сказал Добрыня. — Дома сестре жить невмоготу, как довез ее сюда — не знаю, как обманул стражу — сам дрожу. А тут? Посмеялись надо мною и над сестрою да и ушли. А мне что с нею делать?
— Ты не обижайся на меня, — сердечно промолвил Тур. -Говорю ведь — не знал, что это твоя сестра, вот и сорвалось слово… Прости меня.
Добрыне стало жаль Тура. И в самом деле, что взять с гридня? Сегодня он пь.ет и гуляет, завтра, гляди, погибнет. Один раз живешь на свете, один раз помирать; подшучивай, гри-День, над людьми, над самим собою смейся, — может, завтра ворон в поле будет каркать над твоей головой.
— Ладно, Тур! — тихо произнес он. — Не винись, и я тебя не виню. А вот что делать с Малушей — не знаю. Она у меня дите, Нигде еще не бывала, сама о себе не позаботится, а я куда ее поведу? В гридницу или к нам?
— Нет, — ответил Тур, — в гриднице и у нас ее не положишь: дознается сотенный, скажет тысяцкому, тысяцкий — воеводе, а тогда с нею хоть в прорубь… А ты, Добрыня, не знаешь ли кого-нибудь из кузнецов или ремесленников?
— Если бы знал…
— И я не знаю, — вздохнул Тур. — А что, — задумался он, -если бы мы положили ее в конюшне, на сене?
— Что ты говоришь, Тур? Туда же днем и ночью ходят все гридни, княжьи слуги.
— Правда, Добрыня, — согласился Тур. — Там сестру заметят и обидеть могут.
Оба замолчали. Добрыня безнадежно смотрел на город, на требище, где загорелся, заплясал длинными огненными языками костер. Тур смотрел на небо, начинавшее темнеть, на голубей, белыми пятнышками висевших в нем.