В Святых горах во главе стоят: дворянин, купец и мещанин. Именно, разбогатевший мещанин. К ним нужно присоединить и монахов из духовенства. Отсюда, при кулаческих порываниях, отсутствие изобретательности, предприимчивости, энергии. Оттого и келья, несмотря на свою неприглядность, все-таки не деревенским обиходом встречает вас, а затхлой, душной атмосферой городского мещанства… Соловецкий монах ничего не боится. Он говорит начистоту; все, что знает, выложит. Святогорец высматривает вас искоса, прикидывает каждое ваше слово. Вы высказываетесь, а он — молчок! Себе на уме! Нужно мне было посетить кой-какие хозяйственные учреждения. Просился показать мне грамотный и умный монах. Послали к архимандриту — благословит ли?
— А кто он такой (это про меня)?
— Писатель.
— Нельзя, нельзя! Помалкивайте.
И прислал ко мне послушника, от которого только и можно было добиться, что рассказов об удивительных качествах и святости отца архимандрита; поверить, так его преподобие только что чудес заживо не творит. Имя писателя, ученого открывает вам в Соловках все двери, архивы, библиотеку. Здесь оно же заставляет запираться от вас поплотнее. Опять-таки чисто мещанская черта. В Соловках монах свободен. Захотелось ему в лес — в лес уйдет, в море задумал — сел в лодку и был таков. Тут — дисциплина убийственная. Чтобы выйти за черту монастыря, инок, часто старец, спрашивается у архимандрита. В Соловках пользуются влиянием истые работники, а в Святых горах, напротив, верховодят уставщики, столпы монашеской обособленности и иноческого формализма. Северный монах здесь задохнулся бы несомненно. Он меньше всего черноризец. В Святых же горах инок византийского склада чувствовал бы себя как нельзя лучше. Разумеется, я говорю о Соловецком монастыре того времени, когда я там был, лет одиннадцать назад. Теперь и там сказывается монастырский бюрократизм, обличавшийся так энергично корреспондентами «Церковно-общественного Вестника». Теперь и туда нагнали византийцев, которые в эту рабочую, на религиозной подкладке, общину вводят такую мертвящую синодскую регламентацию, что, пожалуй, недавние работники и труженики уже рвутся из циклопических стен северной обители вон — на простор, на настоящий труд.
У казначея в келье
— Казначей послал вас просить к себе, — разыскал меня монашек в ободранной ряске.
— Куда это?
— В келью к себе, поучительной беседы удостоиться.
По-фарисейски сжал губы монашек, окидывая меня «пронзительным» взглядом и стараясь высмотреть насквозь, вероятно, для соответственного доклада тому же отцу-казначею.
Я пошел к сановнику обители.
Келья хоть куда! На столах узорочные скатерти, в окнах цветы, на полу ковер, две-три светские книжки даже, только не разрезаны, хотя, я думаю, пыль на них целыми годами копилась. Образа в окладах.
Отец казначей оказался рязанским купчиком: тип, бьющий в глаза. Молчит и воздыхает, а сам взгляда с вас не спускает, точно взвешивает вас. Зорко, зорко… По-лисьи высматривает. На разговор не вызовешь; выжидает, и чуть вы слово — так и видите, как он его подчеркнет и закрепит у себя в памяти. Драгоценный субъект для какого-либо из наблюдательных учреждений. Вот бы в Питер к Путилину. Настоящий помощник и сотрудник!
Такие типы, я думаю, каждому случалось встречать между кулачествующими купчиками. Стоит перед ним крестьянин, чуть не плачет, а он знай себе на счетах прикидывает и ухом не ведет, его не разжалобишь, он не сентиментален и каждого может разжевать и проглотить в лучшем виде. Рядом с ним улыбающийся духовник, черниговец, Кролевецкого уезда. Само добродушие, приправленное хохлацким остроумием. И клобук у него как-то назад сполз, открывая простое, честное лицо с живыми смеющимися глазами. Среди белого духовенства много таких, которые посытее, разумеется. У голодного попика все лицо в одну просительную складку сведено. И ответы какие различные.