— Отчего у вас того нет, другого? — любопытствую я.
— Не подобает монаху! — подумав, отвечает рязанский купчик.
— Глупы еще мы, вот почему! Кабы за ум взялись, давно бы сделали, — завершает духовник.
Нужно было видеть, какое смятение изобразил на своем лице отец казначей, когда я вынул записную книжку, чтобы внести туда несколько цифр самых невинных, вроде того, например, что всех монахов в обители 300.
— Это у вас что же такое?
— Для памяти, отец казначей.
— Так-с, для памяти. — А сам ерзает, усидеть не может. Ишь, какая книжка. Много таких делают нынче… Затейливая!
Рука то протянется к книжке, то назад. По пословице: «И хочется, и колется, и маменька не велит».
— Хотите посмотреть?
— Вот благодарю!
Точно ястребиными когтями захватил. Перелистывает… Глаза так и впиваются. Видимо, все запоминает.
— Это у вас что же? Про нашу обитель?
— Да.
— Писать будете?
— Буду.
Покачал головою. Так и изобразилось: не было печали…
— А это что обозначает, буквы о, а?
— Отец архимандрит.
Казалось, он глазами пронижет книгу, впился — не оторвешь. Наконец насосался всласть, отпал.
— Так-с. Нынче многие пишут… Занятно.
Стал я его расспрашивать, — скорее у медного колокола ответа добьешься. Опасливо по сторонам оглядывается, воздыхает, всего даже в пот ударило. Хорошо еще, что духовник был здесь. Тот мне поведал, что когда возобновляли обитель, на версе гор оказалась старая, полуразрушенная казачья крепость; только уцелевшие башни да часть стены, словно орлиное гнездо, висели над Донцом.
— Где они? — готовился я идти туда.
— Куда с ними! Мы их срыли.
— Вот тебе и на! Да это монастырь бы скрасило. Исторические воспом…
— Помилуйте! Не монашеское дело совсем; Бог с нею и с крепостью этою.
А башни, по рассказу, были очень красивы. И вся крепость оказывалась очень эффектною среди затянувшего ее лесного царства. Пушки там были. Одна из них и до сих пор перед собором жадно разевает свое черное жерло.
— А другие где?
— Да куда-то подевались, — совершенно равнодушно ответил отец духовник.
Другие монахи отрицают, впрочем, и башни, говорят, что были только валы нарыты там.
Заговорили о составе монастырской братии; оказалось, что публика у них чистая.
— Половина из благородных, духовных и купцов. Крестьянства мало, да оно у нас немое, не слышишь их. Истинные агнцы Божии!
Оно и понятно, что мужику не подняться в такой среде. В сорной траве всякая здоровая поросль заглохнет.
— Работают мало-мало. Мы на работе не стоим, потому работа от молитвы отвлекает.
— В Соловках иначе говорят. Работа на св. Зосима и Савватия — та же молитва.
— Что Соловки — мужицкое царство! У нас устав святые Афонские горы. У нас на Господские и Богородичные праздники певцы поют: «Господи Боже мой, возвеличился еси зело» медленно, и прочие стихи, переменяя на лики, поют чинно. При «Господи возвах», на иеродиаконах — пелена с кивотом, а во время псалмов ризничий и экклесиарх кадят кациями.
— Это что такое?
— Кадильницы, имущие, вместо цепей, рукоятки. Пища у нас поставляется по достатку и по приличию дней, обаче без излишества, и питие — квас хлебный; пианственных же отнюдь да не бывает. И много другого… Возьмите архимандрита Филарета творение о нашей обители — там найдете обо всем подробно.
Заговорили о красоте монастыря: тут вдруг на отца казначея точно благодать низошла — язык оказался.
— Это что! Вы наш монастырь летом посмотрите, когда лес «потемнеет». Тогда у нас хорошо. Только внизу сыро, зато вверху воздух здоровый. Птицы всякой у нас — тьма! Тучами летит и на разные голоса поет — Господа своего славословит. Стоишь, стоишь, слушаешь и радуешься творению Божию. Малая птаха лесная, а и та сердечком своим к небу возносится. Ликует — солнцу радуется, псальму солнцу поет. Хорошо у нас тогда. Век бы с обителью не расстался.
— Зачем же расставаться?
— Как зачем. Случается, в другие монастыри посылают. У нас такие дела бывали. Старца Амвросия помните, отче?