— Да ведь и кипарис в неверной земле растет.
Отец Серапион вступился.
— Он по скудоумию своему поясняет. Чаю у нас потому не дают рабочим, что и сами монахи такового не получают — не полагается. Зато каждому рабочему идет по фунту мяса в день. Хотя бы в обители и не следовало, но идет.
Сами монахи, присматривающие здесь, не работают.
— Почему?
— Не приличествует… Монах — не мужик.
Опять разница с соловецким иноком. Тут монах — не равный, а начальство для рабочего. Он покрикивает на него, командует, иной раз и затрещиной угостит, а не то, чтобы самому взять пилу в руки и показать. Вообще святогорских монахов я за делом не видал. Исключая отца Антонина, едва ли кто из них и работает. «Труждающийся, да яст», — внушают они наемным крестьянам, но сами, хотя и едят, а труждаться вовсе не любят.
Кругом пахнет свежераспиленными сосновыми досками. Высокие дубы слегка колышут ветвями, потому что по гребню гор тянется легкий ветер, не спускающийся вниз. Ветви едва опушились, и запах молодой листвы приятно смешивается с смолистым духом сосны. Где-то, далеко, далеко, стучит топор. Веет миром и спокойствием. Сквозь древесные стволы мерещится долина; какое-то озеро серебрится на ней.
Направо, на «версе горы», работает прекрасная мельница. Вся она так и вырезывается на безоблачной сегодня лазури неба. Я зашел туда. Мельник-монах из курских крестьян обрадовался мне как родному. Прежде всего он мне своих детей повел показывать.
— Как это детей? В монастыре-то?
— У меня такие, что и схимнику можно иметь. У меня дети особые.
— Сколько же их у вас?
— Да трое! Такая уж жена плодливая, что делать.
Представьте мое изумление, когда я увидел этих детей: сороку, белку и орла, совершенно ручных. Это, впрочем, не единственный пример. Во всех обителях иноки привязываются к животным. В одной, например, мне показывали дрессированного поросенка, которого почему-то называли «иноверцем».
— Как одному скучно — сейчас: дети, ко мне! Они уж знают, идут.
Мельница
Мельница поставлена обителью на широкую ногу.
Сразу засыпается сверху для помола 500 четвертей хлеба. Четыре пары жерновов работают безостановочно. С мешка муки берут за помол по два ковша.
— В пользу святыя обители пополней норовим. А то мужику помирволишь — обитель обидишь, — пояснял мне мельник.
В селе Малках стоит вторая, громадная монастырская мельница, водяная.
— Она у нас на диво построена. Помещики любуются. Очень уж хороша! Из Харькова смотреть притекали. А и ставил-то, как и эту, простой неграмотный мужичок. Ученые приезжали, говорят, совсем по науке выходит, а у него, у мужичонки-то, и науки всей что аршин… Бороденка-то — пеньковая; так, немудрящий мужичонка.
Мельник оказался типом в своем роде.
В нем первом здесь под рясой монаха не умер крестьянин. Скуфейка на затылке, рубаха на выпуск, сапоги со скрипом. С помольщиком зуб-за-зуб.
— Благослови-ко нас чайком, да яичками! — предложил ему отец Серапион.
— Вот радость мне, так радость! — суетился мельник. — Какого святого молить?
— Да уж радость не радость, а пришли — угощай! Он у нас ведь мученый, — прибавил отец Серапион, обращаясь ко мне.
— Это как?
— Прежде чем в монастырь попал, сколько одного побоя от отца выдержал, за это самое, за монашество.
— Топор в голову летал. С полным удовольствием. А что горшков об меня разбито, да палок сломано. А я все еще — вон какой!
— Всякому дневи довлеет злоба его! — ни с того ни с сего, по своему обыкновению, изрек отец Серапион.
— Это точно, — согласился мельник.
— Иде же зависть и рвение, ту нестроение и всякая злая вещь!
— Чего уж — известно!
— То-то!
— Я, отец Серапион, тоже говорю: за этот за самый монастырь, скольким поди влетало.
— Без Бога, брат, не влетит. Это Он, Господь, тебя испытует, истинное ли благожелание имеешь. Не суесловишь ли токмо. А ты так думал — в монастырь, так сейчас тебя и пустили.
— Зачем сейчас, претерпеть надо.
— Вот оно самое! И претерпевай! А ты говоришь — побои.
— Я рази со злом, отец Серапион; я со всяким благодарением. Мы за это самое родителю нашему, за побои значит, в ноги кланялись! С полным удовольствием!
— Всякое царство, разделившееся на ся, запустеет и всяк град или дом, разделившийся на ся — не станет, — совсем уже неожиданно заключил отец Серапион.
— Они нас палкой, а мы им в ноги.
— Смиряй себя — превознесется.
— Они за власы, а мы им в ручку!
— Ну?
— Ну и превозмогли! Отпустил в обитель. Вместе помолились еще.