И здания здесь другого рода. Во всех старых обителях они оригинальны, в Святых горах — все больше к типу казармы подходят. В ризнице есть богатства, но остановиться не на чем.
Спрашиваем, между прочим, относительно книг в библиотеке. Нет ли старых, или рукописей.
— А на что нам они! Монаху одно Евангелие, да Четьи-Минеи надлежат.
— Да ведь сколько ученых из монахов было.
— Поверьте, все они не настоящие иноки. Все на том свете на сковородках жарятся. Чертовы котлетки! Невежество светскому человеку в стыд и поношение, а иноку в честь и прославление. Если который истый черноризец — то науку забыть должен. Разврат в ней! Без наук-то сколько праведников было; а как науки пошли, и праведников не стало. Моисей был душою прост, а как устыдил жрецов египетских с их волшебствами? У нас тоже, которые малограмотные монахи, те больше к иночеству прилежат. Вот отец Антонин, извольте знать? Что же доброго — все в книжку! Смирим мы его — оставит, а потом опять. Иоанн-Заточник из простых был, а каков? Аки адамант сияющий, аки венец светящий.
— Да ведь и Иоанн сокрушался, что сам не мог читать и понимать отцов церкви.
— Так это разве наука! Это премудрость, а не наука. Премудростью спасешься — наукою погибнешь! И то уже не иноческий дух у нас. Пожарный струмент завели. А зачем? С Богом спорить захотели. Гром небесный — глагол Господень; нет, громоотводы подавай! Слово-то Божие отводить! Как пошлет попущение — кишкой и заливай! Ересь!
— Однако за эту самую кишку уж как мы вам и благодарны, — вмешался мужичок.
— А что?
— Да пожар у нас был; монастырь прислал кишку — чудесно залили.
— Изорвали только!
— Нам обитель благодетельствует! — слащаво вмешался мужичок. — Теперь погоревшим по 10 рублей денег отвалили, а кому и больше. Телегами благословили, скотом тоже. Одному избу на счет обители построили, триста рублей денег дали.
— Вы к нам прилежите, а мы к вам. По завету евангельскому.
— Это точно!
Чрезвычайно трудно уловить особенность здешнего говора. Русские переселенцы быстро усваивают малороссийские окончания; произносят: не «торговать», а «торгуваты», не «покупать», а «покупаты». В то же время и коренное население, под влиянием обители, отстает от своего говора и принимает русский. Обитель в этом отношении заметно ассимилирует; через нее проходят, теряя особенности языка, но, к сожалению, взамен ничего не приобретая. В селах Банном, Малках и других уж говорят по-русски.
Богомольцы. Нищие
Как пестра толпа богомольцев, снующих по дворам Святогорского монастыря. Я по целым часам всматривался в нее. Тут и казаки в бешметах, и женщины в белых свитках, с черными тесьмами, и бродяжки в подрясниках и скуфейках, и отставные солдаты, с обязательно торчащею щетиною на бороде, и пестрое цыганство, перекликающееся гортанным говорком, и гречанки с Дона — чернобровые, черноокие, и ростовские армяне, и болгарские колонисты, неповоротливые, тяжелые, и неведомо зачем — бойкие и юркие жидки, не то перекрещенцы, не то так себе вольнопрактикующие. Притом, тогда как в Соловках нищенства нет, здесь нищенство на каждом шагу, самое назойливое, самое безотвязное.
— Дайте мини слепенькому, темненькому! — преследует вас повсюду назойливое причитание. Вы не знаете, куда укрыться от него… У ворот гостиницы сидят рядами. У входа в обитель — тоже. Безногие перекатываются по земле, безрукие ухитряются держать чашку пальцами ног, слепые старухи постукивают посохами по сторонам.