Но я не думаю, что Теодора говорит только о литературе.
Внутри Теодоры живет печаль, которая появилась, когда я впервые увидел ее, неподвижно сидящую в своем синем войлочном кресле, печаль, которая, кажется, облегает ее, как тяжелая мантия, и тянется за ней, куда бы она ни пошла.
Печаль, которую я хотел бы сорвать с нее — если бы только она была осязаема для меня.
Я не знаю, что сказать, и не уверен, что Теодора хочет, чтобы я что-то сказал. Я колеблюсь, а потом спрашиваю. — Как дела, Теодора?
Она наконец смотрит на меня, на ее лице появляется кривая улыбка. В ней есть какая-то хрупкость, словно фарфор, настолько хрупкий, что почти полупрозрачный. Она выглядит так, будто от одной лишь ласки по ней может пробежать трещина. Ее глаза холодны, не холодны, как далекий ледник, а холодны, как хрупкий иней.
— Я устала, — отвечает она. — Я так устала. И я понятия не имею, что буду писать для задания мистера Эмброуза по красоте.
Я хмурюсь. Теодора до сих пор преуспевала в программе. Она не пропустила ни одного задания, а мистер Эмброуз осыпал похвалами каждую ее работу.
На уроках литературы ей наконец-то удалось немного опередить меня: ее сочинения всегда получали более высокие оценки, чем мои. Насколько я понимаю, она процветает в академическом плане.
Услышав, что она зашла в тупик, я не испытываю удовлетворения, словно вижу, как мой соперник спотыкается в гонке. Я чувствую себя опустошенным, как если бы узнал, что враг, с которым ты с нетерпением ждал дуэли, заболел.
— Может, ты слишком много думаешь, — внезапно говорю я, вспомнив о чтении, которым я занимался, чтобы найти способ избежать написания эссе, которое заставит мистера Эмброуза понять, как отчаянно я люблю Теодору. — Мистер Эмброуз специально сказал, что хочет услышать о наших интерпретациях красоты — возможно, это все, о чем вам нужно написать.
— А что, если ты не уверен, что красиво, а что нет? Что, если ты находишься в жестоких отношениях с красотой? — Она больше не смотрит на меня, ее взгляд вернулся к лицу Офелии. — Что, если я — Офелия, а красота — Гамлет, заставляющий меня чувствовать себя так ужасно, что я хочу умереть?
Внизу моего живота разверзается яма — темная яма чистого ужаса.
— Ты хочешь умереть? — спрашиваю я, сохраняя спокойствие в голосе, насколько это возможно, когда задаешь такой вопрос и так боишься ответа.
Теодора вздыхает.
— Нет. Я не хочу умирать — я хочу жить. Я хочу этого очень отчаянно. Может быть, я все-таки не такая, как Офелия? — Наконец она отворачивается от картины. — Ты застал меня в неудачное время, Зак. — Она улыбается мне, причем так, будто только что снова надела маску. — Уверена, ты не ожидал такого уныния после того, как нашел время, чтобы найти меня здесь.
— Я пришел, потому что хотел извиниться перед тобой, — пролепетала я. — Я знаю, что это запоздалое извинение, поэтому я не хотел ждать дольше, чем уже ждал.
Она поднимает бровь. — Тебе не нужно извиняться.
— Нужно. Я не должен был быть таким грубым с тобой на уроке литературы на днях. Я не должен был быть таким угрюмым и незрелым. И я не должен был… Я не хотел драться в тот вечер на вечеринке, но я был так зол и обижен, я чувствовал, что ты причинила мне боль, и я хотел причинить тебе ответную боль. Но…
Я вспомнил правила покаяния Аквинского. Исповедовать грехи без упущений. Как я могу сказать Теодоре, что хочу ее первый поцелуй, что мне нужны все ее поцелуи?
Сказать ей об этом было бы и унизительно, и манипулятивно.
— Я сожалею о нашей ссоре, Тео. И я скучаю по нашей дружбе, даже если ты продолжаешь говорить, что мы не друзья.
Она смотрит на меня дольше всех. Я наблюдаю за ней в ответ, упираясь взглядом в голубые глаза, не в силах проникнуть в эмоции за их пределами. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и галерея вокруг нас может просто не существовать.
Существование сейчас — это взгляд Теодоры, ее нежная кожа, длинные волосы, бурный океан сдерживаемых эмоций, в который мне хочется погрузиться, жар каждого поцелуя и ласки, которыми я хочу ее одарить.
Я дрожу, моя кожа горит от желания обладать ею.
— Я прощаю тебя, — говорит она наконец, голос удивительно мягкий. — И прости, что сказала, что мы не друзья. Мы и есть друзья. Ну… — Она слегка смеется. — Мы не друзья, не так ли? Но что-то есть.
Что-то вроде любви, ненависти и желания, что-то вроде чернильной глубины бездны и парящего дыхания зефира. Что-то болезненное и волнующее, золотые дворцы рая и темные пустоши ада. Что-то вроде родственных душ, любовников и врагов.
Что-то несовершенное и возвышенное.