Несколько дней назад, когда я приехала домой из Спиркреста, мама встретила меня двумя новостями: что мне пришло официальное приглашение на каникулы в поместье Блэквудов и что мой отец не приедет к нам на праздники, как это бывает в большинстве случаев.
— Какие-то деловые проблемы мешают ему, — объяснила мама, — и, кроме того, следующее Рождество ты все равно проведешь с ним.
От напоминания о том, что после окончания 13-го года обучения я перееду к отцу, у меня заныло в животе, как будто меня вот-вот стошнит. Мы с мамой никогда не говорим о моем переезде в Россию — если это ее беспокоит, если это ее тревожит или печалит, она этого не показывает.
Хотя, возможно, ее это беспокоит не так, как меня. Ей было всего двадцать, когда ее саму отправили в Россию, чтобы выдать замуж за моего отца, и только когда ей исполнилось сорок, она переехала обратно в Великобританию, чтобы я могла получить образование и проводить время со своим больным отцом.
За всю свою жизнь я ни разу не слышалс, чтобы мама жаловалась на что-то из этого, ни разу.
Может быть, она не возражает. А может, это просто ее жесткая позиция.
Когда она сказала мне, что я должна провести каникулы с Блэквудами, я ообрадовалась но не удивилась. Моя мама прекрасно владеет искусством завоевания своего места в британском высшем обществе, а выше Блэквудов места нет.
— Папа не будет возражать, если я проведу каникулы вдали от дома? — спросила я ее.
— Конечно, нет. Почему он должен возражать? Твоему папе будет приятно узнать, что ты заводишь такие мощные связи. И он доверяет тебе — мы оба доверяем. Ты такая хорошая девочка, Теодора.
Когда я была моложе, похвала родителей значила для меня многое. Если они называли меня умной, послушной или хорошей, я думала, что это означает, что меня любят.
Теперь я знаю лучше.
Поэтому я приняла приглашение Блэквуда и пришла. Я пришла, потому что в кои-то веки не хотела быть хорошей, послушной Теодорой, Теодорой-куклой, марионеткой. Я пришла, потому что хотела чего-то для себя, хотела быть эгоистичной, неразумной и, может быть, даже немного дикой.
Я пришла из-за той ночи в библиотеке Спиркреста, из-за того, что Закари сказал мне, что я буду просить его поцелуев. Я пришла, чтобы просить его, как он велел, как я уверяла его, что никогда этого не сделаю.
Вся жизнь прошла в правильных поступках — почему бы мне хоть раз, хотя бы один раз перед отъездом в Россию, не сделать то, что я хочу?
Вот только приехав сюда, я оказалась лицом к лицу с Яковом Кавинским. Молодой король, и более того — русский. Если Яков знает, что я здесь, его отец тоже может знать. Его отец и мой отец — две стороны одной медали: два могущественных, мрачных человека, один из которых встал на сторону закона и общества, а другой — на сторону преступности и коррупции. Но мир ультрабогатых в России невелик.
Сейчас я здесь, и возвращаться назад уже поздно.
Но я еще не совершила ничего безрассудного. Я не сделала ничего, что могло бы вызвать гнев отца. Все, что я сделала, — это усложнила себе задачу, оставаясь идеальной, послушной дочерью. Но именно такой я и должна оставаться, пока нахожусь здесь. Какой у меня есть выбор?
— Эй, ты в порядке?
Нежная рука внезапно сжимает мою руку, и я поворачиваюсь, медленно моргая. Захара стоит рядом со мной и хмурится от беспокойства. Я улыбаюсь.
— Да, мне жаль, я была глубоко в своих мыслях. — Я качаю головой. — Это было так грубо с моей стороны, и я не расслышала, что ты сказала. Мне жаль, Захара.
— О, не извиняйся. Честно говоря, я просто разглагольствовала. — Она сжимает мою руку. — Ты уверена, что с тобой все в порядке, Теодора? Ты выглядишь бледной и немного дрожишь.
— Мне просто холодно, — говорю я, отодвигаясь от нее. — Я в полном порядке, обещаю. Мне всегда холодно.
Я оглядываюсь по сторонам, отчаянно пытаясь найти выход из разговора, отвлечься. Мой взгляд падает на небольшую стопку книг на роскошном столе, тисненые названия сверкают в прохладном дневном свете.
— О! Твой экземпляр "Питера Пэна" прекрасен.
Захара смеется и подходит к столу, чтобы взять его. — Это не моя. Это Зака.
— Я думала, он ненавидит детские книги.
— Да. Но он одержим этой. — Она протягивает мне книгу. — Ты бы видела его примечания. Они похожи на каракули сумасшедшего.
Я беру книгу и поворачиваю ее в руках.
Это первое издание в оливково-зеленом тканевом переплете с позолоченными иллюстрированными рамками вокруг названия. Страницы мягкие от времени, пока я листаю их, а тщательно прорисованные иллюстрации Бедфорда оживляют историю с помощью множества деталей.