Святые угодники
Слепящая глушь, снежная пустыня простиралась далеко, далеко. Ветряной диск шлифовал её до совсем гладкого состояния. Мороз трещал, как сухие сучья в костре. Под ногами хрустела снежная солома. В такой мороз ветер особенно злой, шастает он в темноте, распушив свои седые космы, сверкает глазами и обгладывает кору с деревьев, и воет так страшно, что даже огонь в печи – и тот дрожит. Анна Мироновна Чугуева, а по-деревенски просто Ягначиха, сильно постарела за эту зиму. Ещё осенью у неё украли корову. Тёмной ночью Анна выбежала на двор, но вырвавшаяся из темноты подкова свалила её с ног, так пролежала она до утра. А после долго молчала. Завязанный узлом язык бессвязно ворочался. Боялась остаться немой на всю жизнь, но с плачем голос вернулся к ней. Скоро Анна перестала плакать, плач, оказалось отнимал много сил. Ледяная избушка её стояла, застрявшая в снегу. Всё погрызли и испортили мыши. Ночные мародёры. Ночью они выходили и поедали всё, что днём не успела забрать новая советская власть. Теперь они хозяева в доме. В доме поселился теперь какой-то страх. Вещи дичали без уюта. Казалось, что если дотронуться до занавески или до лавки, или до чего угодно, то оно закричит по-человечески громко. Кричащая нищета. Вдобавок всё заволакивали пауки. А из угла, под стеклом, наряженные фольгой и бумажными цветами, наблюдали святые угодники.
Она сидела напротив печи и подбрасывала в огонь дров. Вьюга застригала трубочный дым. Печь белая, как лебедь, а в сердце у неё рябит жаркое пламя. Огненные гребешки прыгают по сетчатому лицу старухи, надувают щеки розовые чугунки. Неизвестно, что происходило с ней в такие минуты, и толи от голода расстраивались мозги, толи наоборот начинали выделять обезболивающее вещество, чтобы совсем не одолела её эта чёрная язва. Позавчера, например, она видела, как подходит к окну её корова, Беляночка, и облизывает стекло, оставляя на нём перепончатые следы. А сейчас наблюдала она, как на лежанке, на деревянном бордюре устроились шесть ребячьих головок, словно шесть луковок. Она сразу всех узнала, да и узнавать не приходилось. Анна закрыла глаза и открыла рот, чтобы ей не оглохнуть от горя. Она сильно ударилась сердцем. У кошки говорят девять жизней, у Анны их было шесть. Смерть скосила их, даже не затупив лезвия. Пять раз умирала она. Остался один. Николай, Коленька. И тот, всё равно, что умер. Где он и как, Анна ничего не знала. Должно быть он теперь воюет. Конечно воюет, нынче все воюют. Надежда не умерала. В столицах трубила революция, а здесь население тиранил голод. Чёрной плешью рос он в головах. Земля каменела, реки задыхались, засыхал сам корень жизни. Говорили про знамение, про страшный суд, про то, что из храмовых стен сами собой начинают выходить камни, будто лики потемнели. Кровавый туман поплыл над Россией. Вдову Марью Милентьевну жестоко высекли у всех на глазах за то, что она зарыла два мешка пшеницы. Секли так, что кожа со свистом лопалась, превращаясь в красные лоскутки. А старый Ягнок на дворе у себя косой разрубил напополам уполномоченного из района, когда пришли до него. Уполномоченный рухнул, как спиленная сосна. А после того Ягнок сам сжёг свой амбар и никого не подпустил. Дотла сжёг, вместе с коровой.
В это утро Анна услышала на пороге топот морозных ног и вспомнила, что не заперла дверь. Не испугалась, просто вспомнила. Топот прошёл по крыльцу и из тёмных сеней вышли двое. Один, высокий с лицом, цвета сальной свечи. За ним зашёл мордастый с ружьём на плече. Мордастый посмотрел в угол, и поднялась было у него рука, но задавил он её в кулаке и прокашлялся. И принялся голодными глазами шарить по комнате. «Здорово баба. Комиссар Войнович» – почувствовав тепло, высокий вытащил из карманов красные руки. Вокруг комиссара клубился пар, словно он выпростался из кипящего котла. Мордастый молчал и слушал комиссара, как какой-то голем. «Мужики есть в твоём доме?» - каким-то необыкновенно музыкальным голосом спросил комиссар. «Всех моих мужиков война у меня на горе обменяла». «Ну, ну. И все вы так говорите, только мужики у вас по чердакам да по подвалам хоронятся. А тебе я сообщаю, что это преступление. И тебе может по жалкости твоей и простится, а вот мужичков твоих мигом рассчитают.» «У меня по чердакам только мыши хоронятся» - равнодушно проговорила старуха. «Ну, ну» - в точности прогудел комиссар. Он снял шапку и из-под неё высыпались золотистые кудри. И глянулся он Анне, стал даже привлекательным для неё. А комиссар окинул взглядом комнату. Поглядел так, словно постеснялся окружающей нищеты. И обратил внимание на образа. «Чей-то портретец такой, мужичка что ль твоего геройского?». «Да ты что сынок, это ведь святой Николай Богоугодник» - перекрестилась старуха. «Сам вижу, что не товарищ Ленин», мордастый не выдержал. «Заросли понимаешь мозги религиозной мурой. Ну постой, мы с этой церковной модой покончим» - обращался он к мордастому. «Снимай своего преподобного» - да ты что сынок, опомнись, как-бы в противовес сказала старуха. Мордастый стал внимательно смотреть на комиссара. Войнович яростно рубил врагов новой жизни на фронте, а от такого молчаливого, подпольного сопротивления просто озверел. «Снимай щас же – закричал комиссар – мы кровь проливаем за освобождение труда, за молодое человечество, а они тут молятся покровителю всех паразитов. Небось молитесь о тех днях, когда нас таких на кострах будут жечь. Образки развесили, хотят миленькими быть, ползать хотят. Скидай!» - исступлённо кричал комиссар. Старуха скрестила на груди руки, закрыла глаза и зашептала что-то на своём подпольном языке. Войнович достал из кармана револьвер и направил на старуху, воздух в избе напрягся. Во тьме старуха услышала гром выстрела. Оконное стекло царапал когтями мороз, с ветки сползла и упала в землю белая птица.