Я вздрогнул.
— Я прошу тебя защитить ее. Но более того, я прошу тебя думать не только о себе и сделать что-нибудь, что защитит всех рожденных мором. Возможно, даже предотвратит новую войну.
— Нет, ты просишь меня предать ее, — сказал я напряженным, но контролируемым голосом. — Потому что не заблуждайся на этот счет — то, что ты предлагаешь, является полным предательством. Ты же знаешь, что она никогда не смирится с этим, Родригес.
Я не знал, насколько сильно Пендрагон заботилась о Никсарисе, но не сомневался, что заботилась. Хотя она никогда этого не говорила, все заставляло меня в это верить. Я сомневался, что дракон отвечал ей взаимностью. И все же Никсарис был рядом с ней. Он защитил мою супругу, когда она в этом нуждалась. Как я мог предать его, зная это?
— Ты думаешь, это все из-за тебя, Блейк? — воскликнул Родригес с отвращением на лице. — Твои отношения? Твои чувства? Или даже Пендрагон? Повзрослей, мать твою. Это важнее всего остального.
Кейдж молча наблюдал за мной с непроницаемым выражением лица. На этот раз он, казалось, не горел желанием вмешиваться в разговор. Должно быть, он так же, как и я, взвешивал это решение.
Я провел рукой по волосам и начал расхаживать по комнате. Я хотел защитить рожденных мором. Конечно, хотел. Но это было другое. Это было о Пендрагон. И о звере, которого, как я верил, я увижу только на страницах сборников рассказов. Но этот дракон жил бог знает сколько времени, прежде чем Пендрагон разбудила его. У Никсариса уже была полноценная жизнь. У нее — нет. Так что, может быть, дракон в итоге поймет, почему я должен был сделать это сейчас.
— Ты просишь слишком многого, — сказал я напряженным голосом. — Должен быть другой способ.
— Если он и есть, у нас нет времени его искать, — мрачно сказал Родригес. — Судя по всему, что я слышал, твой дядя теряет терпение. Ты понимаешь, что он будет пытать ее? Заставит ее привести к нему дракона? Он заставит ее саму поднять нож, взять кровь, завершить ритуал, который уничтожит в ней всё, что тебе дорого.
Я взглянул на Кейджа. Его лицо было каменным. Если он испытывал то же смятение, что и я, то у него чертовски хорошо получалось не показывать этого.
— Что будет, если она узнает? — спросил он наконец.
Лицо Родригеса посуровело:
— Никто из вас ей не скажет. И это риск, на который нам просто придется пойти. Если мы последуем моему плану, то к тому времени, как она поймет, что мы делаем, останавливать нас будет слишком поздно.
Я сжал кулаки и остановился. Пендрагон возненавидела бы меня за это. Был хороший шанс, что она никогда меня не простит. Я горько усмехнулся. Если бы я думал, что она ненавидела меня раньше? Это изменило бы всё. Я сомневался, что она когда-нибудь поймет, почему я сделал то, что сделал.
Но смогу ли я действительно вынести жизнь в мире без нее? То, что она ненавидела меня, было лучше, чем то, что она вообще ничего не чувствовала ко мне.
Я посмотрел на Родригеса:
— Мне нужно это обдумать.
Он кивнул:
— Хорошо. Но не затягивай. Время не на нашей стороне.
— Если мы сделаем это, — сказал Танака тихим, но уверенным голосом, — это должно быть сделано осторожно. Без ошибок. Никакого риска для нее.
Родригес кивнул:
— Согласен. — Он взглянул на меня. — Нам нужно, чтобы ты убедил ее доставить Никсарис ко Двору Дракона. Это если ты согласишься помочь.
— Когда? — просто спросил я.
— Ночь солнцестояния. Это ночь великой силы. Высокородные уже знают это, — ответил Родригес.
Я кивнул. В этом году обряд Служанки Крови отменили. Я не был удивлен. Не было смысла пытаться усилить принудительную магию, которая держала рожденных мором в узде, когда само существование дракона работало против этого. Я знал, что вместо этого были предложены другие меры, включая военное положение.
Я повернулся, чтобы уйти. Когда я подошел к двери, Родригес крикнул мне вслед:
— Подумай хорошенько, Блейк. Цена бездействия может быть хуже, чем та, о которой ты беспокоишься.
Выйдя в коридор, я понял, что Танака следует за мной по пятам. Он вышел за мной на улицу. Я остановился и повернулся, чтобы свирепо посмотреть на него.
Он поднял руки:
— Извини. Просто хотел на пару слов.
Я прищурился:
— По поводу чего? — я кое-что придумал. — Ты ведь не собираешься сдать Родригеса теперь, когда всё это услышал?
Он покачал головой:
— Нет. Хотя я не уверен, что моя семья захотела бы, чтобы я поддержал его в этом.
— К черту твою семью, — сказал я с горечью. — К черту все наши семьи.