У меня закружилась голова. Я вцепилась в каменную скамью обеими руками. Флоренс. Они не захотели бы. Они не могли.
Профессор Хассан подошла на шаг ближе и наклонилась ко мне. — Ваше неповиновение подвергает опасности всех, кто с вами общается.
Я ничего не могла с собой поделать. Я посмотрела на нее, надеясь на понимание.
— Но, профессор, Никсарис — это не просто инструмент, которым можно пользоваться. Он разумное существо, как вы или я. У него больше мудрости и опыта, чем у любого из нас, включая вас и лорда Дракхэрроу.
Глаза Хассан вспыхнули. — Осторожнее, мисс Пендрагон.
— Но это правда, — сказала я, не останавливаясь. — Вы просите меня принудить его к повиновению, как будто я вообще могу это сделать. Он не оружие. Он не наша собственность. Я не собираюсь обращаться с ним как с таковым только для того, чтобы порадовать Трибунал. Вы забыли, что случилось с лордом Мортисом? Возможно, именно об этом и нужно было напомнить Трибуналу.
— Ты дерзкий ребенок! — прошипела Хассан дрожащим от ярости голосом. — Ты смеешь упоминать при мне лорда Мортиса? Насколько я понимаю, тебя следовало казнить за его смерть. Ты веришь, что ты выше многовековых традиций? Что твои чувства или чувства этого зверя перевешивают волю наших хозяев? Тебе повезло, что ты все еще жива.
Я знала, что она верит каждому своему слову. Я старалась дышать медленно. — Я думаю, что нам нужно быть терпеливыми и относиться к Никсарису с уважением. Легко проповедовать послушание, когда тебе никогда не приходилось его зарабатывать. Никсарис — не безмозглое создание, которым можно командовать. Но тогда, я полагаю, это то, чего вы не поймете, не так ли?
Слова слетели с моих губ прежде, чем я смогла их остановить.
Мы уставились друг на друга.
— Ты неблагодарная маленькая соплячка, — выплюнула Хассан. Ее рука, сжимавшая трость, дрожала. — Ты смеешь читать мне нотации? Как будто ты имеешь хоть какое-то представление о том, что значит служить. По-настоящему жертвовать ради высшего блага. Ты думаешь, что твой драгоценный дракон выделяет тебя, делает особенной? Всё, что он делает — это делает тебя опасной. Ты — разболтанная пушка в мире, который нуждается в порядке!
Я вздрогнула, но ничего не ответила.
— Я потратила свою жизнь, доказывая, что достойна доверия Высокородных, — продолжила она дрожащим голосом. — Я не случайно пришла к власти. Я заслужила то, что у меня есть. Каждое мгновение, каждую возможность.
Я почувствовала укол вины. Она была права в том, что я не заслужила того, что имела. Но я отказалась отступать. — То есть вы хотите сказать, что заслужили право позволить им использовать вас.
Слова вырвались сами собой, резкие и колющие. Глаза Хассан расширились от недоверия, затем сузились от ярости.
— Ты высокомерный маленький щенок, — прошипела она. — Ты думаешь, что можешь читать мне лекции о верности? Ты ничего не знаешь.
— Я понимаю больше, чем вы думаете, — парировала я. — Я проснулась в сожженной дотла деревне, которую разрушили ваши драгоценные Высокородные. Я видела, как погиб Навин, потому что он не сделал ничего хуже, чем провалил несколько курсов в этой гребаной школе. А теперь вы говорите мне, что они угрожали Флоренс, невинной девушке, и это вас устраивает? Вы думаете, она заслужила бы это? Это жестокость, а не самопожертвование. Посмотрите на себя, вы защищаете это.
Самообладание Хассан дало окончательную трещину. — Мир жесток, мисс Пендрагон. Те, кто выживает, делают это, присоединяясь к тем, кто у власти, а не бросая им вызов. Если вы будете настаивать на ведении этого вашего бесполезного маленького восстания, вы будете раздавлены, как и все, кто вам дорог. Я буду счастлива постоять в стороне и понаблюдать.
Она направилась к двери. — Я сделаю свой первый доклад Трибуналу. Когда они решат твою судьбу, тебе некого будет винить, кроме себя.
Дверь за ней захлопнулась, а я стояла и смотрела на нее, мое сердце бешено колотилось.
Я только что сожгла мосты к профессору Хассан. Наше частное занятие закончилось, даже не начавшись?
Я усложнила жизнь себе. Усложнила жизнь Флоренс. Всем, кто был мне дорог. Я не могла допустить, чтобы то, что случилось с Навином, повторилось. Только не с Флоренс. Чего бы это ни стоило, сколько бы пресмыкательств мне ни пришлось совершить, я не могла позволить своей подруге расплачиваться за мой непослушный язык.
Но как я могла доказать свою власть над Никсарисом, когда он почти не разговаривал со мной?