— Ты — ближайший друг пары моего лучшего друга… эм… супруга… партнёра. И мне бы хотелось с тобой ладить. Так что, может, мы могли бы быть, ну… друзьями.
— А как насчёт вежливых знакомых? — предлагает он.
Я не могу понять, серьёзен ли он, поэтому киваю.
— Договорились. И ты можешь тихо тосковать по мне, если уж так надо.
Он выдыхает хриплый, тихий смешок. Он в основном задерживается в уголках его глаз, но всё равно накрывает и меня.
— Спасибо. — Он не выглядит раздавленным. Или, возможно, он просто из тех, кто умеет находить юмор в любой ситуации. Так мы с Мизери всегда и делали, когда всё шло к чёрту — а это было постоянно: смеялись над этим. Смотрели, как всё катится к чёрту ещё сильнее. Впадали в истерику, но по-своему забавно.
Я всё ещё такая. Мизери, может, и устроилась, переполненная чувством принадлежности, а я — чёртова катастрофа.
— Ты бы всё равно меня не захотел, если бы не вся эта биология. Я сплошной бардак, — говорю я тихо, почти неслышно.
Он всё равно слышит.
— О да. Это точно.
— Эй. — Я вскидываю подбородок. — Мне можно так говорить. Тебе — нет.
— Серена, ты наполовину человек-оборотень, признаёшься, что серийно врёшь, не знаешь, как работает электричество, и без сомнений плаваешь в сложном ПТСР(посттравматическое стрессовое расстройство). Поверь, это может сказать даже малыш.
Я очень хочу возмутиться, но смех сам вырывается фырком.
А потом Коэн встаёт и направляется к двери, и в животе снова появляется тяжесть — она становится больше просто потому, что он уходит, и ещё больше потому, что мне хочется, чтобы он остался хотя бы на секунду дольше.
И тогда понимание накатывает на меня — неотвратимое, как маленькое землетрясение: вот оно. Вся моя дальнейшая жизнь. И, возможно, я могла бы медленно, осторожно начать её жить.
— Знаешь, — говорю я, когда он открывает дверь, и меня резко настигает осознание, что за стенами этой комнаты существует мир, — я вообще-то думаю, что, может быть, я могла бы…
Он оглядывается через плечо.
— Просто… — В животе разливается тепло. — Ты кажешься… Мизери и Ана тебя любят, а значит, ты хороший человек. Мы могли бы, может, эм, попробовать иногда проводить время вместе? Кофе, например. Или… я не знаю, что вы там обычно делаете, когда куда-то выходите, но… В общем, я очень мало тебя знаю, но пока ты мне вроде бы нравишься.
Ни одно «Эй, я бы хотела сходить с тобой на свидание» ещё никогда не звучало так неловко — но ничего. Потому что взгляд Коэна смягчается — в нём появляется веселье, снисходительность и, возможно, даже немного привязанности.
И именно поэтому его слова ощущаются как острое лезвие, скользящее между рёбер.
— Я говорил серьёзно, убийца. Вся эта история с парой — про трах. Та часть меня, которая имеет значение, в тебе не заинтересована. Нравлюсь тебе или нет, — он говорит это доброжелательно, — мне, по большому счёту, всё равно.
Глава 3
Она многого не ждёт и её нелегко обидеть. Из-за этого отталкивать её становится до раздражения трудно.
Настоящее время
Коэн Александер, дикий альфа самой опасной стаи на континенте, бесспорный правитель суровой территории, прославившейся исключительной кровожадностью, слушает человеческую классическую музыку за рулём.
Вот этого я не ожидала.
И всё же — вот он. После резни вампиров, блаженно невозмутимый, он везёт меня обратно в стаю Юго-Запада. Легонько постукивает длинными пальцами по рулю, отбивая ритм, словно знаток. Будет ли оскорблением открыто показать свой шок? И вообще — волнует ли меня, что я могу обидеть Коэна?
Да. И да — учитывая, что ближайшие несколько часов я проведу с ним наедине в этой машине. На милость, которой у него может и не быть.
— Это Бах? — спрашиваю я, не имея ни малейшего представления, как звучит Бах. В прошлой жизни, когда я была человеком — финансовым репортёром, для которого по-настоящему стрессовой ситуацией считалось выбирать спелость арбузов или пытаться чихнуть за рулём, — я тяготела к поп-музыке.
— Почему ты не обернулась? — вместо ответа спрашивает Коэн. Его взгляд не отрывается от дороги.
— Прости?
— Почему ты не перешла в волчью форму, чтобы убежать от Боба?
— Ладно. А кто вообще такой этот Боб?
Взгляд, который он бросает на меня, длится четверть секунды, но идеально передаёт его отношение к людям, отвечающим на вопросы новыми вопросами. Как мило — узнать, что за те недели, что он возил меня в хижину, его терпение и готовность фильтровать себя ничуть не возросли. Я тереблю рукава огромного худи, который он мне одолжил, и в десятый раз с тех пор, как села в машину, убеждаю себя забыть, как он смотрел на мою обнажённую грудь в лесу.