— Хорошо? Плохо? Затхло? Как бенье?
Он отпускает мою руку. Проводит языком по зубам.
— Почти. Ты пахнешь близостью.
Я тоже чувствую близость.
— Ты выбрал левую. Значит, тебе полагается премиум..
— Хватит ерунды.
— Ладно. Я хочу тебе кое-что показать. Пойдём.
Он идёт за мной в спальню, но когда моя рука обхватывает дверную ручку, он перехватывает моё запястье, останавливая.
— Дай мне секунду, — приказывает он. Трансово. Затуманенно.
— Я… почему?
— Твой запах здесь очень сильный.
Ему требуется чуть больше секунды, но он всё-таки берёт себя в руки. Провести его внутрь кажется моментом эпохального значения, и, возможно, это глупо. Мы не подписываем ипотеку. Я даже не прошу его быть моим экстренным контактом для спин-класса. То, как я задерживаю дыхание, не имеет смысла.
И всё же вот я. Скручиваю руки, пока какой-то мужчина разглядывает странную, похожую на форт конструкцию из подушек, пледов, одеял. Всё мягкое, вязаное, уютное. Вчера ночью я передвинула кровать в нишу у окна, а над ней развесила гирлянды, которые Ана, должно быть, оставила тут месяцы назад. Они окрашивают комнату тёплым, размытым жёлтым светом — куда лучше беспощадной потолочной лампы. И ещё: из-за них сложнее заметить многочисленные вещи Коэна, которые я утащила.
— Помнишь, как Лейла упоминала гнёзда? — мой голос дрожит. — Я работала над этим какое-то время. Честно, я просто рада, что эта новая склонность тащить всякий хлам — всего лишь фаза. И… — я замечаю, что лавандовая бархатная подушка лежит не так. — Прости, это немного… — Я подхожу ближе. Перекладываю её снова и снова, пока не становится идеально. Разбираюсь с каскадом мелких несовершенств, которые нужно исправить прямо сейчас. Через минуту — или семнадцать — в меня врезается момент ясности. Я оборачиваюсь к Коэну. — Я веду себя абсолютно безумно?
— Я… полагаю, это может быть распространённым, — говорит он, непривычно дипломатично.
— Боже. Тебе… тебе нравится?
Он смотрит на кровать с пустым выражением лица, которое моя единственная рабочая клетка мозга трактует как неодобрение.
— Я могу всё переделать. Прямо сейчас, если ты..
— Не… Я уверен, что это красиво. Просто мои инстинкты не особо склоняются к эстетике и архитектурной целостности гнёзд.
Я хмурюсь.
— А к чему склоняются твои инстинкты?
— Они куда менее безобидны. — Его смех наполовину стон. — Меньше про строительство гнёзд и больше про… их разрушение.
Потому что в этом и смысл гнезда. Я делала его в состоянии, похожем на фугу, автоматом, в потоке. Но, зациклившись на каждом его сантиметре, я ни разу не задумалась, что буду делать, когда оно будет готово.
Теперь очевидно, что сделала я его для Коэна, чтобы..
Да.
Мне не следовало быть настолько застигнутой врасплох.
— Что было бы справа? — спрашивает Коэн грубоватым голосом. Он за моей спиной. Ближе, чем мгновение назад.
— Что?
— Если бы я выбрал правую руку, что бы я получил?
— Ничего столь же захватывающего, как куча одеял.
— Это мне решать.
Я оборачиваюсь.
— Я бы тебе кое-что сказала.
— Что?
— Не могу сказать, иначе ты получишь оба приза.
— И это было бы так уж плохо?
— Это было бы нереалистично. Я же говорила: реальная жизнь требует выбора.
Он недовольно бурчит и опирается спиной о стол. Тысячи тёплых, маленьких уколов терзают моё тело. Уют и голод и тоска и любовь и неизбежность — всё кружится у меня в животе.
Может, сегодня всё иначе. Может, и не так уж плохо — чуть согнуть правила реальности.
— Я бы сказала тебе, что… что тебе не обязательно делать то, что ты собираешься сделать. — Моё сердце бьётся медленно и громко. Лихорадочно. — Если ты поможешь мне пережить течку, это обойдётся тебе слишком дорого. Если Ассамблея когда-нибудь узнает, это будет катастрофа. Так что я бы сказала: спасибо, я ценю предложение, но не могу просить тебя об этом.
— Тебе не..
— Нужно просить. Ага, именно это ты бы и сказал. А я бы немного поспорила — сказала бы, что готова справиться с этим сама, потому что не хочу, чтобы ты потом об этом жалел.
— Ты не можешь..
— Но ты бы меня раскусил. Поэтому я бы спросила, устроил ли ты, чтобы кто-то прикрыл твоё отсутствие в ближайшие несколько дней. И ты бы ответил… Аманда?
Он кивает — недовольно, но так трогательно, по-своему.
— И тогда я бы сказала тебе, насколько… — я делаю глубокий, дрожащий вдох. — Я бы сказала тебе, насколько уязвимой я чувствую себя весь этот год. Лишённой своей жизни. Своей личности. Своей воли. Своего здоровья. А теперь — и самого личного из всего. Через несколько часов я буду не в себе. Я стану существом, сотканным из потребности, за пределами мыслей. И ты будешь заботиться обо мне безупречно, как всегда. Ты… Ты будешь целовать меня, трогать меня и трахать меня, потому что мне это будет необходимо, и именно эти воспоминания я пронесу через всю жизнь: ты, удовлетворяющий мои нужды. И я бы попыталась дать тебе понять, что я… я хочу большего. Я хочу настоящих воспоминаний о нас. Не потому, что нас загнали в угол биология и обстоятельства, а потому, что быть вместе — это то, чего мы оба хотим. И потому, пока я всё ещё владею собой, я бы попросила тебя… поцеловать меня и…