Это именно то, чего я хочу. Я не говорю этого вслух, но он всё равно слышит.
— Нет. — Он притягивает меня ближе. — Это только всё усложнит, когда ты уйдёшь.
Любой ответ, который приходит мне в голову, — это крик о том, что я знаю, что мне нужно. И что я знаю, что нужно ему — и это его волчьи клыки, настолько глубоко внутри меня, насколько вообще позволяет физика. Но я только что кончила и сейчас слишком ясно соображаю, чтобы так бесстыдно переступать его границы. Поэтому я позволяю ему целовать меня.
Позволяю говорить, как сильно он любит каждую отдельную часть меня — не называя целого. Позволяю касаться того места, где мы соединены, где его сперма и моя влага переливаются и вытекают, будто мы — единственное, что когда-либо имело значение во всей истории Вселенной. Позволяю ему снова довести меня до оргазма. И массирую его узел, пока он тоже не кончает. Я позволяю ему делать всё, что он хочет, и притворяюсь, что у нас впереди больше, чем совсем немного времени.
***
Я просыпаюсь рано днём и смотрю, как он спит. Моё сердце трепещет, а в животе всё сжимается от того, каким прекрасным он стал — именно для меня. От всего, что означает его лицо. От тех его сторон, которые больше никто не видит. Скулы, темнеющие оливковым, когда я обвиваю его шею руками. Длинный, прямой нос, который он морщит, называя меня занозой. Шрамы, рассекающие его лицо, когда он не может сдержать улыбку. Неглубокие ямочки под щетиной, которую ему лень сбривать. Я могла бы провести следующие сто лет, открывая в нём что-то новое, и всё равно не закончить. Он мог бы стать делом всей моей жизни.
Так же, как я — его. Течка нарастает, но я даю Коэну поспать и иду на кухню за новой бутылкой воды, стараясь не зацикливаться на том, насколько неправильно чувствуется — быть вне моего гнезда. Именно там он находит меня через две минуты и тут же прижимает к холодильнику. Холодная нержавейка упирается в заднюю поверхность моих бёдер, и я вздрагиваю.
— Ты, блять, в одежде?
— Это всего лишь твой свитер. Я могу..
— Тебе нельзя уходить.
Он не шутит. Он по-настоящему расстроен тем, что я… прошла двадцать футов и надела худи? Гормоны, блин.
— Прости, — говорю я примирительно. Он не может это контролировать так же, как и я. — Я не хотела тебя тревожить. Пойдём обратно в постель.
Но мы не идём. Он молча разворачивает меня и нагибает над столом, не обращая внимания на рассыпанные бумаги и бутылку, укатившуюся в гостиную. Он двигает меня так, что одно колено оказывается на краю, и как только я раскрыта, он врывается в меня так грубо, что я кончаю уже на первом толчке. Он быстро связывает меня — несколькими бесцеремонными, славными движениями. Для него это, кажется, больше про то, чтобы удержать меня ближе, чем про оргазм, но мои бёдра дрожат от разрядки и от усилия удержаться на ногах.
— Бедная убийца. — Он обнимает меня и целует в щёку. — Она не сделала, как ей сказали, и вот что вышло.
Это совсем не похоже на наказание — не тогда, когда его узел трётся внутри меня. Это лёгкое трение, в сочетании с его рукой на моём клиторе, заставляет меня кончать так много раз, что я даже не помню, как мы вернулись в постель.
***
Утром третьего дня срочность спадает. Немного.
— Всё закончилось? — спрашиваю я Коэна.
Он фыркает. Через двадцать минут, когда я забираюсь на него, отчаянно нуждаясь в разрядке, я понимаю почему. Но становится легче. Менее остро. С более длинными промежутками нормальности. «Трахни или умри» уступает место чему-то вроде…
— Трахнуть или расплакаться? — предлагаю я, и он смеётся.
Конец уже виден, и я не хочу на него смотреть. Мне уже достаточно хорошо, чтобы принять душ, но Коэн пытается меня отговорить, ворча, что я перестану пахнуть им.
— Мы в твоём доме. Ты рядом. Я никак не могу пахнуть кем-то другим.
Он ещё какое-то время бурчит, но всё равно заходит со мной и помогает смыться, выглядя мрачным всё это время.
Милый. Он такой милый. Впервые за несколько недель вода не вгоняет мою кожу в шок.
— Кто был до неандертальцев? — спрашиваю я потом.
Он пожимает плечами. Надувается.
— Кто бы они ни были, ты — тот, кто был до них.
Он бросает мне яблоко, и его выражение «заткнись и ешь» достаточно ехидное, чтобы я решила — меня простили. Но я себя обманываю, потому что позже, когда жар снова поднимается, он заставляет меня заплатить за это своим ртом между моих ног.
— Я не хотела..
— Не хотела смыть мою сперму, будто это что-то плохое? — Он так сильно посасывает мой клитор, что я почти теряю сознание.
— Прости. Прости. Коэн, пожалуйста, ты же сказал.. — я всхлипываю. Это слишком. Слишком хорошо. Это и есть то чувство, когда люди медленно сходят с ума? — Ты сказал, что я не могу кончить от этого.