— Не можешь. — Он оставляет укус на нежной полоске между бедром и животом. Я вскрикиваю, хотя боль лучше постоянного, неснимаемого напряжения.
— Тогда зачем ты это делаешь?
— Потому что, в отличие от тебя, я могу.
Он может. И делает.
Через минуту я смотрю на него широко раскрытыми глазами, как он кончает просто от того, что вылизывает меня. Он рычит свой оргазм мне в плоть, подёргиваясь от удовольствия, целуя меня всё время, и хотя я остаюсь дрожащей и неудовлетворённой, хотя мне всего двадцать с небольшим, я знаю: это самое эротичное, что мне когда-либо доведётся испытать. Когда он поднимается выше, он всё ещё твёрдый, снова липкий, и я не могу отвести взгляд. У меня дрожат руки. Я стремительно приближаюсь к моменту, когда начну его умолять, но это мой первый шанс по-настоящему рассмотреть его узел. Потому что обычно он внутри меня.
— Можно я…
Он откидывается в гнезде. Притягивает меня к себе, зажимая под подбородком.
— Что?
— Можно я его потрогаю?
— Мой член?
— Нет, твой…
Он смеётся.
— Из всего, на что можно спрашивать разрешение, касаться моего узла — точно не то, о чём тебе стоит волноваться.
— Он чувствительный?
— Не уверен. Мы с узлом всё ещё знакомимся друг с другом.
Я поднимаю на него взгляд.
— Целибат включает в себя…
Он фыркает.
— Нет. Хотя Ассамблея с радостью контролировала бы, как часто я дрочу.
— Тогда… почему?
— Это случается только с нашими истинными. — Его грудные мышцы поднимаются и опускаются, когда он переводит дыхание. — Или после того, как мы их находим.
— Ох. — В груди что-то сжимается.
— Скоро спадёт. Никогда не держится так долго, если я не внутри тебя. Или, может, и не спадёт. Он становится очень счастливым, когда ты рядом.
Я поднимаюсь на колени. С интересом разглядываю его — поражённая тем, насколько свободно он обращается со своим телом. Даже после трёх дней наготы мне всё ещё немного неловко, когда я ловлю его взгляд.
Но он сказал, что можно. Или даже что мне вообще не нужно было спрашивать.
Я тянусь и осторожно провожу пальцем вдоль его члена. Мягкое тепло — как небольшой удар током, и я понимаю, что ещё ни разу этого не делала. Не прикасалась к нему. Не наслаждалась им. Я скольжу ниже, к основанию, где его узел всё ещё увеличен и тёмный от крови. Коэн вздрагивает, его глаза закрываются. Его рука сжимает одеяло до побелевших костяшек.
— Это больно?
Вопрос его забавляет.
— Нет.
Это импульсивное решение — наклониться ближе. И, возможно, двадцать лет вынужденного целибата всё-таки оставили след. Может, подросток Коэн не успел всё перепробовать и что-то так и осталось «за кадром». Я могу указать точный момент, когда его тихое, любопытное выражение лица превращается в широко распахнутое понимание: не раньше, чем мой рот оказывается всего в волосок от его члена. Наконец-то застигнут врасплох.
— Серена… — начинает он и обрывается с сдавленным стоном.
Я обвожу его языком. Немного посасываю. Он на вкус как наркотик. Пульсирует у меня во рту. Вводит в оцепенение.
— Чёрт, — выдыхает он.
Я не пытаюсь делать ничего изощрённого, но Коэн и так выглядит ошеломлённым. Безмолвным. Его голова откидывается назад, брови напряжённо сведены, на лбу выступает пот. Головка его члена упирается мне в горло, и он проводит рукой по моим волосам.
— Я сейчас… Тебе нужно… Нет. — Его щёки заливает тёмный румянец.
Я согласно мычу, но его запах — как поводок: тянет меня ближе, просит большего. Он нуждается во мне. Сейчас. Это пьянящее чувство — держать его в своей власти. Знать, что его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и один раз облизываю его узел.
Это невероятно вознаграждает — то, как он тут же начинает кончать. Эти утробные, неуправляемые звуки. Он так сильно сжимает мою голову, что становится больно, а потом тянет меня к себе на колени.
— Ты такая чёртова…
Его член не слабеет. Он резко входит в меня, крепко поддев локти под мои подмышки и скрестив руки у меня за спиной. Узел не позволяет ему войти так глубоко, как нам обоим хочется, но он определённо пытается.
Я обвиваю руками его шею, прижимаюсь крепко и отказываюсь отпускать.
***
Течка заканчивается на четвёртый день.
Утренний солнечный свет просачивается в комнату, рассыпаясь бликами по всем поверхностям. Я потягиваюсь, распахиваю глаза и понимаю, что с плеч словно скатился валун размером с пирамиду. Я не чувствовала себя так хорошо уже несколько месяцев, несмотря на то что отстаю по сну часов на тридцать и отчаянно нуждаюсь в ещё одном душе. Желудок — пустая пещера, требующая еды. Между ног ноет, но привычных «спутников» нет: ни головной боли, ни потянутых мышц, ни общей измотанности. Это меняет парадигму. Симптомы моей течки нарастали так медленно, что стали новой нормой. Я забыла, каково это — не чувствовать себя коробкой залежавшихся солёных крекеров, оставленной открытой в шкафу в 1947 году. Ничего экстравагантного — сомневаюсь, что смогла бы вскочить с постели и пробежать полумарафон или даже пятёрку без немедленной реанимации. Но мне нормально. После того как я была на грани, это вообще-то большое дело.