— Коэн?
Он останавливается. Поворачивается ко мне с выражением, в котором поровну терпения, оскорблённости и пренебрежения. Классический взгляд Альфы «у меня дела».
— Просто… — Я сглатываю. — Насчёт пары»=.
Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Его биологическая предрасположенность хотеть со мной секса интересует его меньше, чем любимый вкус йогурта у аудитории пятнадцать—двадцать один.
— Остальные в твоей стае знают?
Он пожимает плечами — одним. По-настоящему ему плевать на то, о чём я ночами ломаю голову.
— Все знают.
— Ты не… Это не секрет?
— Мы позаботились, чтобы каждый оборотень знал, Серена.
— О. Зачем?
— Ни один вменяемый оборотень не прикоснётся к тебе, если будет думать, что ты для меня важна.
Если будет думать.
Я чешу затылок.
— Они думают, что мы…?
— Нет. Это мы тоже прояснили.
— То есть они знают, что я твоя пара, но мы не вместе?
— Верно.
— И тебя это не беспокоит?
— Почему меня это должно беспокоить?
— Не знаю. Просто… большой страшный Альфа. Главный над всеми. Я подумала, тебе, может быть, хотелось бы…
— Избавить себя от унижения быть отвергнутым? — он хмыкает, усмехаясь. — Серена, есть вещи куда хуже.
Есть ли? Я не так уж в этом уверена. Всё хорошее и плохое в моей жизни слишком сильно завязано на ощущении, что меня хотят — или нет. Но Коэн не человеческий сирота. И уж точно не такой, чья «изюминка» в том, что он бесполезен на терапии из-за запущенного случая инфантильной амнезии.
Нравлюсь я тебе или нет — мне, по большому счёту, всё равно.
Боже, сколько раз мне нужно заставить его это произнести, прежде чем оно наконец закрепится в долговременной памяти?
— Прости. Не знаю, зачем спросила. Я просто устала.
— Ну да. Если бы только у тебя была кровать, чтобы в ней спать.
Его сарказм бьёт, как разряд тока.
— Я тебя ненавижу, — говорю я беззлобно.
— Проверить шкаф на наличие монстров?
— Не-а. Я и так знаю, где они.
— Стакан воды? Причесать тебя сто раз? Грёбаный ночной горшок?
Я тихо смеюсь и качаю головой, и прежде чем успеваю навязать ему своё «спокойной ночи», Коэн исчезает.
В груди — пустота, похожая на пещеру. Я её игнорирую, трачу пять минут на то, чтобы придать подушкам приличный вид, и проваливаюсь в глубокий сон.
Всё начинается как всегда. То есть достаточно приятно.
Интересно, насколько это универсальная истина — чем ближе к концу, тем более обыденными становятся наши сны. Раньше мои были абсурдными, одинаково весёлыми и пугающими, а в последнее время они только об одном: о сексе.
Это кажется таким… неамбициозным. Я могла бы видеть замки, или оленей с рогами из желе, или пиццы, парящие в небе. Вместо этого — лишь работающие, шершавые ладони, сжимающие моё колено, и голая, скользкая от пота кожа. Запахи улицы. Липкое, тягучее, мутное тепло. Укусы в неподатливые мышцы. Перекатывающийся шёпот, бормотание чего-то тёмного и хорошего, что я никогда не могу разобрать, и смех, упирающийся мне в горло. Покрасневшие щёки, горячий оливковый румянец, тяжёлые, затяжные прикосновения, боли, которые не болят. Дрожь удовольствия, судорожная, побелевшая хватка, пульсация чего-то голодного и жадного. Срыв дыхания. Резкий вдох. Низкий бас, вибрирующий во мне. Тихий выдох. Жёсткое и мягкое, приглушённые глотки, вязкий, ленивый ритм.
Это даже не секс. По крайней мере, насколько я могу судить. Лишь его составляющие, фрагменты без целого, захламляющие мой разум, заполняющие каждый угол. Как я и сказала, всё вполне приятно — пока я не просыпаюсь.
Из горла вырывается мучительный стон, и я прижимаю ладонь ко рту.
Я не теряю времени. Я уже знаю: надеяться, что волнообразная боль сама утихнет, бесполезно. Температура подскочит ещё выше, и жар, вероятно, меня убьёт. Схватившись за край матраса, я кое-как скатываюсь с кровати и ползу в ванную. Когда я, вся в поту, слезах и дрожи, оказываюсь грудой на мягком коврике для душа — вот тогда и начинается веселье.
В некоторые ночи я отделываюсь только лихорадкой. В другие — всё более частые — желудок требует своё. К счастью, когда из меня вырывается первый приступ, я стою прямо у унитаза. Пахнет кислотой, болезнью и гнилью, меня снова тянет блевать, но как только это заканчивается, боль отступает ровно настолько, чтобы я смогла перевести дыхание.
И тогда я сосредотачиваюсь на настоящей проблеме: я вот-вот вспыхну.
Это может быть преувеличением — а может, и нет. Расплавятся ли мои органы и вытекут из всех отверстий, если я пропущу следующий шаг? По ощущениям — именно так. Поэтому я вваливаюсь локтями в ванну и включаю холодную воду.