— Ты играешь?
— Нет.
— Тогда почему..
— Семейная реликвия.
Пожалуй, это объясняет, почему инструмент задвинут к дальней стене, почти спрятан. Мне хочется рассмотреть его получше, но тон Коэна не располагает к уточняющим вопросам.
Вернувшись на кухню, он открывает холодильник. Внутри всего одна вещь: фиолетовая коробка с надписью «вафли-единороги».
Моя бровь ползёт вверх.
— С тех времён, когда здесь была Ана, — бормочет он, и я с удовольствием улавливаю нотку смущения. Правда, никакого холодного воздуха не вырывается — холодильник даже не подключён к розетке.
— Похоже, я не единственная, кто не понимает, как работает электричество, — бормочу я себе под нос.
Коэн захлопывает дверцу, поддевает пальцем мой подбородок и заставляет поднять на него взгляд.
— Хочешь повторить это мне в лицо?
— Не особенно. — Я хлопаю ресницами и даже не пытаюсь вырваться. Я уже смирилась с тем, что остаюсь здесь, и должна признать: он приятно пахнет. Его прикосновения приятны. Быть здесь — приятно. Приятно, приятно, приятно. У меня слегка кружится голова.
— Все на Северо-Западе слишком крутые, чтобы есть обычную еду? Вы питаетесь только в волчьей форме? — Наверное, так. Он ведь не может доставать бабушкино серебро и устраивать изысканный ужин с ризотто с трюфелями и денсукэ-арбузом, если восемьдесят процентов времени у него лапы и хищные зубы. — Бедные белки, которых загоняют под крышу.
— Белкам так и надо. Самодовольные мелкие засранцы, — бурчит он. Затем наклоняет голову и внимательно меня осматривает, будто ему только что что-то пришло в голову. Он делает шаг вперёд и вынуждает меня отступить, пока позвоночник не упирается в столешницу.
— Закрой глаза.
— Что?
Он берёт меня за подбородок.
— Хоть раз сделай, что я говорю, и закрой чёртовы глаза.
Я подчиняюсь — он теперь мой Альфа и мой арендодатель. Стараюсь не вздрагивать от его близости.
— Что ты делаешь?
— То же, что и с неуправляемыми малышами. Держи глаза закрытыми.
— Я… простите?
— Сделай глубокий вдох. Ещё один. Хорошо. Ещё.
Его голос опускается до рыка — не глубже обычного, но более резонирующего. Успокаивающего и властного. Он звучит прямо у меня в голове, и подчиняться ему — как зуд, который… я могла бы почесать, но зачем, если послушание так приятно?
— Расслабься. Я хочу, чтобы ты подумала о последнем разе, когда была в волчьей форме.
Ну конечно. Раз Альфа хочет.
— Не представляй себя волком. Сосредоточься на ощущениях — на звуках леса вокруг. На других существах. На запахе земли и деревьев.
Его слова спокойны, но ощущаются так, словно копьё проходит сквозь мой живот.
— Вспомни последний раз.
До начала проблем я бегала всего четыре или пять раз, но это было… прекрасно. Магически. Природа по-своему, с любовью, становится понятной волку. Всё — телесное, погружающее, физическое. Простое. Пропитанное солнцем, залитое дождём. Шаг к чему-то значимому. Тянуться. Вперёд. Тянуться, тянуться, тянуться, даже когда всё начинает ускольз..
— Стоп, — приказывает Коэн. Его рука скользит к моей щеке. Нежное, успокаивающее прикосновение. — Всё хорошо, Серена. С тобой всё в порядке.
Неохотно я открываю глаза и почему-то поражаюсь тому, что всё ещё стою на кухне Коэна.
— Что произошло?
Щёки пылают, будто от солнечного ожога. Рубашка и волосы мокрые от пота — настолько, что белая ткань липнет к груди и торчащим соскам. Конкурс мокрых футболок. Весенние каникулы. Грязно.
Коэн тоже смотрит.
Я прочищаю горло и скрещиваю руки на груди.
— Что это сейчас было?
— Немногое. — Его голос шершавый. Он сглатывает. Ему требуется время и усилие, чтобы поднять взгляд к моему. — Иногда, когда блок психологический, это может помочь. Направление.
— Ты имеешь в виду — приказ Альфы? Но это не сработало. И что это значит?
— Что действуют и другие причины.
Он облизывает губы, отступает на шаг и глубоко вдыхает. Словно воздух вокруг меня токсичен, и ему нужна передышка.
— Попробовать стоило.
— Почему я выгляжу так, будто провела двенадцать часов в родах?
— Потому что твоё тело пыталось обратиться. А это напряжённый и энергозатратный процесс.
— Но я не обратилась.
— Клетки всё равно работали над этим.
Я откидываю влажные, прилипшие пряди волос.
— Может, я больше не смогу. Оборачиваться, я имею в виду.
Даже если доктор Хеншоу говорил, что люди с твоим диагнозом обычно могут обращаться почти до самого конца. Как весело — стать исключением из правила.
— Тогда и не будешь. — Он пожимает плечами. Жгуты мышц на них словно говорят: мне всё равно. — Пока я понимаю, с чем имею дело, я смогу удержать тебя в живых.