Мизери: Лоу на юге по делам стаи. Я всего лишь одинокая, брошенная невеста.
Серена: Только не иди в озеро, не покормив сначала СпарклCа. Кстати, как там мой мальчик?
Мизери: В последний раз, когда я проверяла, его кишечник был счастлив и продуктивен. Он может выглядеть как переросший хомяк, но срёт он, как лев.
Серена: Прекрасно. Раз уж твоя интеллектуальная любознательность явно на пике, можешь выяснить для меня ещё кое-что?
Мизери: Вероятно.
Серена: Мне нужно знать, что именно произошло здесь, на Северо-Западе, двадцать один год назад. Погибли оборотни, особенно старшие. Люди были вовлечены.
Мизери: Занимаюсь.
Мизери: Хотя — и, возможно, это слишком «галактический мозг» для тебя, несмотря на карьеру журналиста, — ты могла бы просто задавать вопросы? Например, тому парню, с которым живёшь? Который, к слову, был активным участником тех событий?
Серена: Все ведут себя очень уклончиво. Очевидно, это большое формирующее травматическое событие Северо-Запада, и они его не пережили. Это как та штука, о которой вы, вампиры, вечно тявкаете — с кровью и свадьбой.
Мизери: Астер?
Серена: Ага. Только это случилось не века, а годы назад, и я почти уверена, что тогда погибло всё генеалогическое древо. Тактичнее искать альтернативные источники.
Мизери: Ты мягкосердечная сучка. Я бы так никогда не смогла.
Серена: Ага. Кстати, где Ана? Прижимается к тебе? Зевает тебе в лицо? Слюнявит твою подушку?
Мизери: НИЧЕГО из вышеперечисленного.
Мизери: Но если бы это было так, она бы сказала передать привет тёте Серене и спросить, когда та вернётся ещё покататься на зиплайне.
Серена: Она просит твой телефон поиграть в «Тетрис»?
Мизери: Без комментариев. Пока.
Я наливаю кофе в кружку и ставлю её для Коэна. Собирая использованные, но на удивление чистые тарелки приближённых, я краем глаза замечаю что-то в коридоре.
Жёлтая фланелевая рубашка. Та самая, которую я стащила у Коэна и спала в ней прошлой ночью. Та, в которой я вся пропотела. Та, которую, как мне казалось, я положила в стиральную машину вместе с простынями.
— Чёрт, — бормочу я, бросаясь поднять её.
К несчастью, ровно в этот момент открывается дверь.
Коэн входит в домик в человеческом облике, заканчивая натягивать джинсы; потёртый деним мягко облегает его бёдра. Он не утруждает себя застегнуть их до конца, и… не знаю. Наверное, я могла бы поспешно отвести взгляд и даже покраснеть. Но в месте, где никого не смущает нагота, именно я делаю всё неловким.
К тому же я занята тем, что прячу фланель за спиной. Что мало что даёт, судя по тому, как раздуваются ноздри Коэна. Меня внезапно охватывает ужас: он чувствует остатки моего потного безумия?
Очевидно, да. Потому что он замирает, как статуя, и спрашивает:
— Что это?
Слова звучат почти как рычание, словно идут из самой глубины его тела.
— Ничего, — я сглатываю, улыбаюсь, пытаясь смягчить ложь. — Просто пижама. Надо постирать.
Его глаза темнеют. По позвоночнику ползёт паника.
— Я сейчас вернусь. Дай мне секунду, — умоляю я, разворачиваясь и как можно быстрее направляясь по коридору.
— Серена.
Его голос настолько жёсткий, что всё моё тело сжимается. Я замираю. Спустя долгую секунду оборачиваюсь.
— Ч-что?
— Не беги.
Я тяжело сглатываю.
— Я… Почему?
— Медленно дойди до стиральной машины и избавься от одежды.
Его голос пригвождает меня к полу. В животе что-то нарастает.
— Не заставляй меня за тобой гнаться.
Я не понимаю, зачем он это требует, но подчиняюсь: спокойно иду по коридору, пока не оказываюсь в подсобке и не вижу, как фланель тонет в мыльной воде. Я делаю глубокий вдох, прежде чем вернуться, но, когда выхожу обратно, Коэн стоит ровно там же, где я его оставила, явно не желая — или не будучи в состоянии — сдвинуться с места.
Никто из нас не упоминает только что произошедшее — молчаливый, обоюдный договор притвориться, что ничего не было. Вместо этого я беру кофе со стойки и протягиваю ему, пока он не принимает кружку с приглушённым ворчанием. Его взгляд не отрывается от моего, пока он не запрокидывает голову, чтобы сделать глоток.