— Тем лучше для тебя, что ты никуда не уйдёшь, — говорит Коэн.
— Было прекрасно стоять так близко к тебе, Ева. Чувствовать тот же ветер и ту же траву. Плоть возродится. — Парень склоняет голову. Его внимание полностью переключается на Коэна. — Коэн Александер. В другой вселенной, не столь совершенной, как эта, я бы назвал тебя Альфой.
— Какая грозная угроза, — говорит Коэн, делая шаг вперёд. Когда парень начинает отступать, он вздыхает.
— Нас много. И мы научились на прошлых ошибках.
— Конечно.
— А ты, Коэн Александер? Ты сын своих родителей?
Коэн замирает. Его плечи каменеют.
— Мальчик, я быстрее тебя и чертовски сильнее. Если побежишь, я настигну тебя в пределах ста футов и, скорее всего, причиню тебе боль.
— Ты заплатишь за то, что сделал. И Константин вскоре увидит тебя.
Для меня это звучит как бессмыслица. Но я чувствую ярость Коэна. Она так глубока, что мне приходится сознательно не отступать от него.
— Константин мёртв, — выплёвывает он.
— Это так, — соглашается парень с самой широкой своей улыбкой — улыбкой чистой, неразбавленной радости, — и я понимаю, что моя первоначальная оценка его вменяемости могла быть ошибочной.
А дальше всё происходит так быстро, что мой ошеломлённый мозг едва успевает уловить порядок событий.
Коэн был прав: он куда быстрее и смог бы догнать парня в пределах ста футов. Вот только у него нет этих ста футов. Потому что оборотень не бежит к лесу. Он выбирает противоположное направление, и я не понимаю..
— Чёрт, — ругательство Коэна тонет в шуме волн, набегающих на берег, —
куда он, по-твоему, бежит..
Коэн срывается в спринт, чтобы догнать его — не туда он пришёл.. или, возможно, чтобы убить — не тот путь.. и почему он не сбавляет скорость, он почти у края утёса, он не может.. — внизу же был..
Оборотень прыгает.
Он ныряет с утёса без единой секунды колебаний — идеально симметричной фигурой, изящным силуэтом на фоне солнца. Даже ветер стихает, словно затаив дыхание, стараясь не шевелиться.
Коэну остаётся лишь затормозить. Провести рукой по волосам. Смотреть, как тело парня летит сквозь воздух. Слушать долгую, долгую тишину, нарушаемую лишь звуком костей, разбивающихся о камень.
Глава 20
Он хочет увезти её. К чёрту весь остальной мир — он не способен дать ей ту безопасность, которую она так очевидно заслуживает. Он это исправит. Он возместит всё, через что ей пришлось пройти.
Это не твоя вина, Серена.
Он был явно нездоров. Очень нездоров. На какой-то безумной миссии.
Не твоя вина.
Люди — люди, которые не Коэн, — уже какое-то время повторяют вариации этой фразы, и какое-то время я киваю и отвечаю: да, я знаю. Спасибо, со мной всё в порядке. Не нужно задерживаться, если вам куда-то надо.
Солнце вот-вот сядет. У хижины Коэна припарковано с десяток машин, вокруг слоняется больше его приближённых, чем я успела познакомиться вчера вечером. Я с трудом удерживаю их имена в голове, но это неважно. Они здесь не из-за меня — кроме тех, кто назначен няньками. Потому что очевидно: Коэн поручил им следить, чтобы меня не оставляли одну. Я делаю вид, что не замечаю, как они подсаживаются ко мне — на вторую сверху ступень крыльца. Сменами по десять минут.
Я стараюсь притвориться, что Коэн — не единственный человек, с которым мне хочется хоть о чём-то поговорить, но внутри у меня будто свинец. Он был там со мной. Он бы знал, если бы это была моя вина.
— Хочешь чего-нибудь горячего? — спрашиваю я Соула, когда он подходит.
— Спасибо, милая, но мы скоро уезжаем.
— Я ещё чем-нибудь могу помочь?
— Ты уже помогаешь.
Я опускаю взгляд на себя и на украденную толстовку, которая, возможно, и есть моя единственная связь с рассудком. Если я что-то делаю, значит, у нас с Соулом очень разные определения слова «делать». Но он качает головой.
— Уже то, что ты держишь себя в руках, помогает К.. всем нам.
— О, отлично. Я просто подумала, что позже выкричу всю душу в подушку.
Соул смеётся.
— Это высший пилотаж в разделении эмоций.
— Спасибо. — Я откидываю волосы. — Детская травма.
Соул давится слюной, и Коэн появляется как раз вовремя, чтобы хорошенько хлопнуть его между лопаток.
— Дай мне минуту с Сереной, — приказывает он. — Наедине.
В отличие от остальных, он не садится. Он присаживается передо мной на корточки, глаза в глаза.
— Ну, — говорю я. Что будет, если я потребую то объятие, которого так отчаянно хочу? Раз уж не могу, может, просто спрошу, думает ли он, что я..
— Нет, — просто говорит он.
Я моргаю.
— Что?
— Нет. Ты ничего не могла сделать, чтобы предотвратить его самоубийство. Нет, это не твоя вина. Нет, тебе не следовало соглашаться пойти с ним.