Боже. Мне нужно было это услышать. От него.
— За три дня это уже второй человек, который умер у меня на глазах, Коэн.
— Знаю. Начинаю думать, что ты — плохая примета, убийца.
Я смеюсь. И смеюсь. А потом заставляю себя остановиться, потому что за глазами и в горле появляется ощущение наполненности, которое грозит перелиться через край.
— С Бобом и так было тяжело, — шепчу я. — Но этот парень… он не пытался причинить мне вред. Он был таким молодым, и это кажется такой тратой, и… — Я делаю глубокий вдох. — Просто всего слишком много. За слишком короткое время. Думаю, я готова к музыкальной серии, знаешь?
— Я вообще не понимаю, о чём ты, чёрт возьми, говоришь.
Я снова смеюсь. На этот раз он тоже улыбается.
Пока я не добавляю:
— Он казался таким вменяемым. А потом вдруг начал нести всю эту странную чушь, и это было не… Он звучал ненормально.
Коэн тянется ко мне, длинные пальцы проходят сквозь мои волосы, прижимаясь к коже головы. От тепла его прикосновения у меня трепещут веки.
— Это было ненормально. Но я не стану оскорблять твой интеллект, утверждая, что он нёс бессмыслицу. Это плохо, Серена.
Ещё бы.
— Из-за Константина?
— В числе прочего. — Он вздыхает. Его пальцы массируют кожу на затылке. — Да.
— Ты можешь сказать мне, кто он?
— Он был оборотнем. Около двух десятилетий назад он напрямую ответственен за гибель тысяч оборотней и людей на Северо-Западе.
Я так сильно сжимаю кулаки, что ногти впиваются в ладони.
— И теперь он вернулся.
— Он мёртв.
— Сведения о его смерти могли быть сильно преувеличены?
— Я вырвал ему сердце из груди, жевал его полминуты, а потом выплюнул в океан.
Я медленно киваю.
— Простого «нет» было бы достаточно.
Уголок его рта дёргается.
— Константин мёртв, тут нет сомнений. Но он был лидером очень разрушительной группы.
— Ещё один Альфа?
— Ничего подобного. Но некоторые считали его пророком.
Я прикусываю нижнюю губу, обдумывая.
— Не знала, что у оборотней бывают культы.
— Культы есть у всех. Это сорняки разумной цивилизации. А культ Константина был худшим из всех, потому что… — Он качает головой и оглядывается на своих приближённых, которые бездельничают в ожидании. Он крадёт драгоценное время, чтобы объяснять всё это мне. — Константин мёртв. Но его правая рука… Наше понимание их структуры власти могло быть неполным.
— Парень, который покончил с собой…?
— Ему было под двадцать. Слишком молод, чтобы быть частью первоначального культа. Сомневаюсь, что он вообще встречался с Константином.
— Он может быть моим родственником?
Коэн вздыхает, будто задавался тем же вопросом.
— У нас есть тело парня, — ровно говорит он. — Много ДНК для сравнения с твоим, мы уже этим занимаемся.
— А Константин?
— Я… — Он качает головой, не находя слов, и в этот момент — когда он выглядит таким же растерянным, как и я, когда делится со мной своим непониманием, — мне кажется, что я его люблю. Совсем чуть-чуть.
— Ладно. — Я сглатываю. Смотрю вдаль, на волны, разбивающиеся о берег. На отблеск последних солнечных лучей.
— Очевидно, они считают, что ты с ними связана. Скорее всего, ты каким-то образом родственница одного из их бывших членов. Ты очень заметная фигура, и если они возрождаются, они захотят вернуть тебя.
Ясно.
— Я могу быть той самой Евой, о которой он говорил. — От этой мысли меня мутит.
Рука Коэна ложится мне на щёку.
— Посмотри на меня.
Я смотрю. Его глаза тёмные и спокойные. Заставляют забыть, как мы здесь оказались и что ждёт впереди.
— Твоё имя, чёрт возьми, не имеет значения. Ты — моя убийца. Поняла?
У меня вырывается смешок — влажный, неровный.
— Поняла.
— Хорошо. Мне нужно встретиться с Ассамблеей. — Его большой палец скользит по моей скуле. — Хочешь пойти со мной?
Да. Всеми клетками тела.
— Зачем мне идти с тобой?
— Потому что мысль о том, что ты вне моего поля зрения, заставляет меня хотеть переворачивать эти машины одну за другой.
Я сдерживаю смешок.
— Ассамблею очень беспокоит, что ты нарушаешь свой договор. Сомневаюсь, что моё присутствие улучшит твоё положение.
— Верно. — Он задумывается. — С другой стороны, к чёрту моё положение.
Я фыркаю. Смотрю, как он поднимается на ноги. Чувствую, как сердце тяжелеет, когда он отходит.
Потом, всего в нескольких шагах от меня, он оборачивается.
— Убийца?
— Да?
Он запинается — будто слова слишком чужие, чтобы легко сорваться с языка. Но затем говорит:
— Перед тем как уйти, думаю, мне нужно обнять тебя минуту.