Я вваливаюсь в ванную Коэна. Нижнее бельё и фланелевая рубашка насквозь пропитаны потом, и их больно отдирать от кожи. Я открываю кран, убеждаюсь, что вода ледяная, и когда чувствую, как желудок скручивает, чтобы исторгнуть что-то наружу, я спотыкаюсь обратно к раковине.
И тут я вижу свои глаза.
Я замираю, потому что это — ново. Или, возможно, во время прошлых приступов жара я просто ни разу не смотрела на себя в зеркало. Мои зрачки сжались до булавочных головок. Будто радужки — это яйца, и кто-то проколол их иглой. Тёмно-карий цвет растекается, заливая белки, как лужа чего-то вязкого, почти похожего на кровь..
— Серена.
Я оборачиваюсь. Сердце ухает вниз. Коэн во вчерашней одежде — должно быть, только что вернулся. Он глубоко вдыхает, глядя на моё почти обнажённое тело, на тяжёлые капли пота, катящиеся между грудей. На горячий румянец, покрывающий кожу. На мои глаза, продолжающие «утекать» в самих себя.
— Прости, — мой голос хриплый. Слабый. Я заставляю себя глубоко вдохнуть, потому что мне нужна — холодная вода. Я не могу сейчас с ним разбираться. Я крепко обнимаю себя, забывая о собственных острых когтях, игнорируя, как они прокалывают кожу на рёбрах. — Л- лучше, если ты уйдёшь.
Его глаза в тени. Он делает шаг вперёд, принося с собой прилив его запаха — безопасного, чистого, здорового и.. О боже. Секс. Он такой восхитительный, такой неприличный, такой фундаментально эротичный, что я хочу его даже сильнее, чем холодную воду. Которая нужна мне, чтобы выжить.
— Пожалуйста, Коэн. Мне нужно, чтобы ты ушёл.
— Где болит? — Он подходит ближе, явно не осознавая, что я сейчас пугающая и непредсказуемая. Его тепло должно бы меня раздражать, но по какому-то биологическому чуду оно не усиливает жар. — И насколько сильно?
— Всё нормально. Мне просто нужно.. — Я не выношу его взгляда. Отворачиваюсь и снова ловлю своё отражение в зеркале. Всё ещё хуже, чем было: глаза поглощены поднимающейся волной тёмно-зелёного, и… — О боже, — шепчу я, тянусь к ним, но Коэн перехватывает оба моих запястья у меня за спиной. Другой рукой он обхватывает мою грудь, прижимая меня к себе.
— Твои когти снаружи, и ты уже истекаешь кровью. Тебе нужно стоять спокойно.
— Мои глаза..
— Всё в порядке.
— Но они..
— Серена. — Этот голос Альфы. — Успокойся.
Я успокаиваюсь. Примерно на секунду. Потом паника поднимается выше, сильнее.
— Это ненормально.
— Перестань на них смотреть. Глубоко дыши.
— Я не могу. Что происходит?
— Не смотри на них.
Слёзы катятся по моему лицу. Я вот-вот взорвусь.
— Но почему они..
Кулак Коэна выстреливает вперёд, разбивая зеркало, и моё отражение рассыпается на тысячу мелких осколков.
— Вот. Теперь они этого не делают. — Его ладонь ложится мне на лоб. — Ты горишь. Это ведь не в первый раз, да?
Да. Нет. Я не знаю.
— Ответь мне.
— Н- нет.
— Умница. Это лихорадка?
Я киваю, и от простого движения у меня кружится голова. Я ещё сильнее оседаю на Коэна. Ткань его одежды можно описать только как оскорбительную. Мне нужно, чтобы он её снял.
— Холодные ванны помогают сбить жар?
— Да.
Он бросает взгляд на почти полную ванну. Через секунду я уже под водой. Где-то на задворках сознания я отмечаю удивление. Потому что Коэн залезает в ванну вместе со мной — в одежде — и притягивает меня между раздвинутых ног. Внезапный ледяной холод ощущается как единороги и котята, строящие крепость из подушек на розовом облаке, а потом поедающие ведёрко глазури.
— Лучше? — спрашивает Коэн.
Я киваю. Мягкая тяжесть его губ касается моего виска.
— Ты ещё что-нибудь делаешь?
Я качаю головой. Открываю рот, чтобы сказать Коэну, что через секунду шок вырубит меня, и я проснусь через пару часов, дрожа. Что он должен отпустить меня. Что люди в моём состоянии могут причинить вред окружающим. Но одна его ладонь широко ложится мне на живот, другая обхватывает внутреннюю сторону бедра, и хотя это, возможно, самый постыдный момент в моей жизни, я слишком устала и мне слишком хорошо, чтобы делать что-то, кроме как уснуть.
Глава 21
Нет.
Я просыпаюсь под самую красивую фортепианную музыку, которую когда-либо слышала.
Хотя, если честно, это не так уж много значит, учитывая мою патологическую неспособность слушать что-либо без техно-бита, но это… это великолепно. Смутно знакомо. Наверное, классика. Элегантно, но при этом интимно. Просыпаться от любого громкого шума — где-то внизу моего списка любимых занятий, рядом с поеданием кусочков краски, но это настолько мягко и ненавязчиво, что я готова сделать это своим вечным будильником.