— Сейчас тоже ухудшается?
Я после паузы киваю.
— Лихорадки почти каждую ночь. И вот это с глазами, когтями… это новое. Я не знаю, что это было.
— Руки и глаза — с них начинается переход в волчью форму, — объясняет он. — Их моторные белки активируются первыми.
— Правда? Это поэтому…?
— Может, лихорадка запускает сдвиг, но тело не может довести его до конца. Или наоборот. Я не знаю. Я почти не ходил на уроки естественных наук.
— Правда? Почему?
— Потому что был слишком занят защитой стаи от переворота, чтобы закончить школу. Вампирша знает?
— Мизери? Нет. Когда я начала ходить к доктору Хеншоу, я наплела ей какую-то чушь про головные боли и..
Коэн фыркает.
— Что?
— Просто поражён, что вампирша всё ещё верит твоей лжи.
Я хмурюсь.
— Каждая ложь, которую я говорила Мизери, была, чтобы защитить её от..
— Уверен, твоя хорошенькая головка придумала миллион благих причин и украсила их этими мерзкими формалиновыми вишенками. Всё равно не могу поверить, что она спускает с тебя глаз.
— Никто мне ничего «не позволяет» и никуда «не отпускает», — устало замечаю я. — Это не так работает, Коэн.
— Если бы ты была моей, работало бы. И, чёрт возьми, ты должна быть.
Я не понимаю, угроза это или обещание. Внезапно в глазах Коэна столько ярости, что меня пробирает дрожь, и я отворачиваюсь.
— Поэтому ты два месяца одна в проклятом лесу? Поэтому ты сейчас здесь? Из-за какой-то извращённой идеи пощадить сестру и не дать ей узнать, что человек, который для неё важнее всех на свете, болен?
Вина набивает мне горло. Это та часть, которую мне особенно стыдно произносить вслух, но я всё равно заставляю себя:
— Однажды ночью я проснулась в комнате Аны. И не имела ни малейшего понятия, как туда попала.
Коэн резко втягивает воздух, будто уже знает, к чему это идёт.
— Ты не причинила ей вреда, Серена.
— Нет, но могла. Я была раскалённой и дезориентированной, а у пациентов с синдромом центральной сенситизации часто бывают агрессивные эпизоды, и… — я качаю головой. — Так лучше. Если бы я сказала Мизери, она захотела бы быть со мной. Но Ана нуждается в ней больше, чем я, так что..
Что-то мягко шлёпается на одеяло.
— Это мои…
— Письма. Ане и вампирше.
— Где ты их нашёл? Ты не имел права..
— На твоей кровати. Развёрнутые.
— Это не оправдывает..
— Серена.
Это почти шёпот, но всё в Коэне — от голоса до напряжённого изгиба бицепсов — говорит о том, насколько он не намерен позволять мне возмущаться нарушением личных границ. Он продолжает, собранно, тихо, всё так же спокойно:
— Прошлой ночью я не знал, проснёшься ли ты вообще.
Осознание ломает сердце. Я постепенно привыкла к тяжёлым приступам, но у него не было никакого контекста для того, что он увидел несколько часов назад. Мне даже не пришло в голову, насколько это должно быть страшно — наблюдать такое.
Потому что именно это он и есть. Напуганный. В ужасе — таком, какого, возможно, никогда раньше не испытывал. У меня скручивает желудок, и глаза начинают жечь.
— Прости. — Я вытираю щёку тыльной стороной ладони. — Я написала их ещё в хижине, но… пришлось переписать. В основном они для Мизери. И для Аны — от кого-то, похожего на неё. И ещё одно я написала для Лоу — в основном о том, как заботиться о Мизери, когда меня не будет… То есть он и так отлично справляется. Но есть нюансы, которые узнаёшь, только прожив с кем-то десять лет: её склонность читать хейт, её ужасный вкус в одежде, если оставить её без присмотра, то, что иногда она использует умные слова, не до конца понимая их смысл. Она может снова вернуться к фазе несочетающихся носков, и…
— Почему ты плачешь? — мягко спрашивает Коэн.
Я всхлипываю.
— Не уверена. Ты не мог бы, пожалуйста, забыть, что знаешь? Я бы не хотела говорить о..
— Это больше не вариант. — Его тон добрый, но стальной. — Я твой Альфа. И мне нужна твоя честность.
Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Собираюсь.
— У доктора Хеншоу есть мои анализы. Все данные. У него много информации, и он смог восстановить прогрессию моего состояния. Я не знаю, сколько в этом от моей гибридности, но если это так, и если нечто подобное случится с Аной… доктор Хеншоу получил инструкции сообщить Лоу после… потом. Я надеюсь, это поможет, и..
— После чего, Серена?
— Я не слишком щепетильна в этом вопросе. Просто не хочу, чтобы они паниковали или чувствовали, будто должны..
— После. Чего, — повторяет он.
Он больше не на табурете. Его ладони упираются по обе стороны моих голых бёдер, и он наклоняется ко мне. Так близко, что его запах становится всей моей вселенной. Так близко, что я вижу маленькие веснушки на его коже, могу пересчитать шрамы, пересекающие его торс. Он смотрит вниз неотвратимо, его глаза чернее ночи.