— Можешь прекратить вести себя так, будто тебе наплевать на собственную жизнь.
— О-о. Спасибо. Есть ещё что-нибудь, что мне разрешено делать, Альфа?
Его рука взмывает и сжимает мой подбородок.
— Ты могла бы, чёрт возьми, быть хорошей. Хоть раз.
— Я могу попытаться? — улыбаюсь я. Моя нижняя губа упирается в его большой палец. — Почему ты сразу не сказал мне, что подозреваешь, будто я могла быть ребёнком культа?
Медленно, не сводя глаз с моего рта, он отпускает меня.
— Дай угадаю: потому что не хотел зря расстраивать меня, если бы это оказалось неправдой. — Я разваливаюсь на спинке дивана. — Сокрытие информации, чтобы не причинять людям боль. Напоминает кое-что, за что кого-то совсем недавно критиковали..
Его ладонь скользит к моей шее. Сжимается угрожающе у основания затылка.
Я смеюсь, ничуть не смутившись.
— Всё в порядке, Коэн. Я тебя прощаю.
— О-о. Спасибо, — говорит он, передразнивая меня. Но выражение у него мрачное. — Помнишь своё интервью? Тех людей у студии?
— Не особо. Что.. — я ахаю. — Мужчина с плакатом. Кричал что-то про… перерождённую плоть?
Он кивает.
— Его тезисы были слишком близки. Я попросил Аманду отследить его, но это была человеческая территория, в толпе. Она не могла обратиться и потеряла его.
— Понимаю. Сколько детей было в культе?
Коэн сжимает губы, явно переживая, и всё моё тело болит от того, как сильно мне на него не всё равно. Я бы отдала год своей жизни — год, которого у меня даже нет, — чтобы поцеловать уголок его губ. Ниже, там, где быстро отрастает щетина. Я бы сделала незаконные, возможно, даже неэтичные вещи в обмен на право зарыться носом в изгиб его шеи, где его запах самый густой.
— Несколько. Небольшая горстка была оборотнями, их приняли семьи Северо-Запада. Но люди размножаются легче, и более двух десятков несовершеннолетних пережили культ. Мы сотрудничали с человеческими службами, следили, насколько могли, но у нас не было доступа к их записям.
Вот как всё было. Десятки сирот — таких же, как я. Интересно, сохранили ли они воспоминания. Были ли мы друзьями. Где они сейчас?
Это слишком много. Я не могу это переварить, не сегодня.
— Мне нужно лечь спать, — говорю я.
— Хорошо. В какой комнате?
— Эм.. в моей?
— Хорошо. Мы будем спать там.
— Мы?
— Мы.
Моя бровь взлетает.
— Э-э.. тревога: угроза безбрачия.
Его взгляд убивает меня — и все сады на континенте.
— Я останусь в человеческой форме и буду следить за твоей температурой. Мы будем ловить приступы раньше, и они не будут такими сильными, как прошлой ночью.
Я открываю рот, чтобы сказать: я не хочу тебя утруждать. Я справлюсь сама. Всё нормально. Но, может, это не так. Может, я и могу справиться сама, но не против помощи. Может, он сам хочет быть «утруждённым». Может, это в равной степени и для него, и для меня.
Поэтому я ограничиваюсь:
— Спасибо.
Я откидываю голову на подушку. Натыкаюсь на его плечо. Даже не пытаюсь скрыть, как зарываюсь носом в мягкую, поношенную фланель. Он не против: я почти ощущаю вкус его удовлетворения и облегчения от того, что ему не пришлось со мной спорить. Сладкий, радостный вкус под нёбом.
— Знаешь, твоя комната может быть лучше, — бормочу я.
— Почему?
— Удобнее кровать. Ванна. — Я моргаю пару раз. Оставляю глаза закрытыми. — Пахнет тобой.
Он что-то тихо бурчит, я не разбираю слов. Прежде чем я успеваю попросить повторить, я уже крепко сплю.
Глава 23
Ну, блять.
Первая моя мысль, когда меня трясут и будят посреди ночи, — что Коэн был прав.
Что вовсе не то, что мне особенно приятно признавать.
— Давай, убийца. — Большая, мозолистая ладонь откидывает влажные пряди волос с моего лица. Прикосновение тёплое и уверенное, должно бы казаться чрезмерным, но мне совсем не неприятно. Более того — когда рука отстраняется, у меня вырывается тихий всхлип. — Ванна готова.
Я бормочу что-то невнятное — наполовину от усталости, наполовину от благодарности. Открыть глаза — усилие посложнее, чем получить учёную степень. Я жду, когда тело сообщит мне, что да, газонокосилка только что проехалась по нам вдоль и поперёк, и да, нам хреново — как и положено по программе.
Но нет.
Ага. Коэн и правда был прав. Пойду-ка утоплюсь в ванне, лишь бы не признавать этого.
Я медленно сажусь, протирая глаза.
— Иди ко мне, — говорит Коэн.
Он подхватывает меня на руки и несёт в ванную. Он с голым торсом, в серых спортивных штанах — и больше ни в чём. Как для ночного купания нагишом. Он усаживает меня на край раковины и стягивает леггинсы по бёдрам, каким-то чудом не коснувшись ни одного неподобающего места. Футболку он оставляет. Потом снова поднимает меня и медленно опускает в ванну. Мой палец ноги касается поверхности воды — и..