Вот это поворот.
Но тогда об этом никто не знал. Тогда вся моя ценность целиком отражалась в Мизери. Моё образование зависело от её образования. А поскольку никто не имел права преподавать репродуктивную анатомию вампиру, полового воспитания у меня тоже не было.
Зато когда мы выбрались, у нас был безлимитный доступ к интернету, свиданиям и парням. И, разумеется, к сексу.
Вот только это было как в прошлой жизни. Несколько лет, которые теперь кажутся целыми геологическими эпохами. Тогда я была человеком. Я не боялась полной луны и не гадала, какого цвета будет моя кровь, если я порежусь. Когда я начала понимать, что со мной что-то очень, очень не так, сама концепция секса стала до смешного несущественной. В начале похищения я ненадолго переживала, что меня могут к этому принудить. Когда этого не произошло, тема была с облегчением забыта.
А теперь вот я здесь. Думаю об этом. Секс — это огромный крылатый дракон, который просыпается у меня в голове.
— Ты можешь… — Я сглатываю. — Эти биологические изменения, о которых ты говорил. Ты можешь себя контролировать?
Смысл доходит до меня не сразу. Когда доходит, я наполовину ожидаю, что Коэну мой вопрос не понравится, но в его твёрдом «Всегда» нет ни тени раздражения или защиты.
Верить ему становится легче.
— То есть, по сути, ты просто хочешь…?
— Верно. — Он небрежно кивает. Так кивают, соглашаясь на чашку эрл грей. Так кивают, отвечая на короткий опрос ради скидки в десять процентов. Так кивают, когда хотят тра..
— Надеюсь, это не прозвучит самодовольно, но… чем это отличается от реакции большинства мужчин-людей, которых я встречала? — Я морщусь сразу же, как слова слетают с языка. — Боже. Я и правда звучу самодовольно. Прости. Клянусь, я не хожу с мыслью, что от моего лица у тысячи мужчин вста..
— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — просто говорит он.
Как будто это ничего не значит.
Как будто он хвалит мой вкус в носках.
Как будто я могла бы напоминать бородавку на дверной ручке — и для него это не изменило бы ровным счётом ничего.
Возможно, именно это мне и нужно. Внешность всегда была для меня больной темой. Чем-то уродливым. Тем, чего стоит стыдиться. Слишком рано сексуализированная, — как-то сказала подруга с дипломом психолога. Нам с Мизери исполнилось двенадцать, и наши пути разошлись. Она вытянулась, стала изящной, эфирной. Я — мягкой. Более округлой. Моё тело вдруг «взорвалось», распустилось бёдрами и грудью, и люди — в основном взрослые мужчины — начали смотреть на меня так, что этот взгляд скакал между неловкостью и опасностью.
Может, это даже хорошо, — скептически сказала Мизери, заметив, как мистер Элрод следит за каждым моим движением. Может, это значит, что ты красивая?
Я сомневаюсь, что мужчины вдвое старше меня, разглядывающие меня, — показатель чего-либо, кроме их желания воспользоваться. В этом и была суть. Мизери была соучастником. Мизери нужно было сохранить жизнь, иначе межвидовая война опустошила бы юг Северной Америки. Прежде всего, Мизери была особенной — а значит, неприкосновенной.
Я же была человеческой сиротой. Заменяемой. Одна из сотен — даже меньше. Моя ценность была нулевой, и персонал прекрасно это понимал. Я видела это в их взглядах. Слышала в комментариях, которые они даже не утруждались шептать. Чувствовала в том, как настойчиво мне приходилось просить, давить, умолять, отстаивать себя, чтобы получить первый бюстгальтер или одежду, из которой я не вырасту через пару месяцев. Я была там по их прихоти — и без защиты. Если бы я была неосторожна, кто знает, что могло бы случиться?
Я знала. И в двенадцать лет я начала каждую ночь подпира́ть дверь своей комнаты стулом.
— Я не сомневаюсь, что к тебе подходят многие мужчины. Но я не человек, так что не уверен, чем это отличается, — он пожимает плечами, снова явно скучая. — Возможно, дело лишь в количестве. В конце концов, это гормоны. Секс. Остальное — симпатия, любовь — к этому не прилагается.
— Понимаю. — Я постукиваю пальцами по подлокотнику и откидываюсь назад, наблюдая. Не только за Коэном, но и за тем, что он со мной делает. В прошлой жизни я бы не удостоила его даже взглядом. Но Серена-оборотень изучает прядь чёрных волос, падающую ему на лоб; чисто выбритое, агрессивно красивое лицо. Он слишком интенсивный. Слишком резкий. Слишком грубый — и как минимум на десяток лет старше меня.
У меня был — или есть? — типаж: милые, вежливые, заботливые. Немного мальчишеские. Моего возраста. Мягкие парни, которые подчёркивали любимые отрывки в книгах, которые мы читали вместе, и были достаточно уверены в своей мужественности, чтобы одолжить мой крем для лица, когда оставались на ночь. Мне никогда не нравилось, когда меня подавляют.