— Очень хорошо, — Уркот опустил руку на переднюю ногу. — Правда в том, что Терновый че… А, как ты ее называл?
— Окалан ка'Хана, Разрушительница Золотых Панцирей, — сказал Гарахк.
— Окалан. Она уже была ранена, когда добралась до меня. Должно быть, раньше она сражалась с шестью или семью другими Когтями. Я не знаю, замедлили ли ее раны, но я хотел, чтобы это было сказано. Когда я посмотрел на нее, я увидел свою смерть. Я копатель, камнерез, и мое место было не среди воинов. Но я был единственным, кто остался защищать наш фланг, поэтому я сказал несколько слов Восьмерке, — он быстро сделал жест скрещенными предплечьями, который всегда был у него неполным, — и бросился навстречу своей гибели. Я ударил ее первым. Вонзил свое копье наполовину в ее живот. Я не почувствовал ее дубинки. У меня потемнело в глазах, и сильный шум наполнил мой череп, но я его не почувствовал. Моей единственной мыслью было освободить свое копье. Оно мне было нужно. Но оно не вынималось. Я не понимал почему, поэтому продолжал дергать его…
— Потому что, хотя у тебя твердая голова, твой разум все еще может затуманиться от хорошего удара, — сказал Рекош.
Уркот защебетал.
— Те немногие мозги, которыми я обладал, Окалан здорово выбила у меня из головы. Я был сбит с толку, когда она схватила меня. Я помню, как думал, что не ищу пару, но как я мог отказать женщине, которая была так заинтересована во мне?
Другие вриксы, включая Терновых Черепов, защебетали. Несколько мгновений спустя — когда перевод Айви перешел к сути истории — люди рассмеялись.
— Затем она зарычала мне в лицо и развела мои руки в разные стороны, — продолжил Уркот. — В твоей истории, Гарахк, недостаточно рассказано об этой части.
— Чего в ней не хватает, Трехрукий? — спросил Гарахк.
— Что это больно, — тон Уркота, который предполагал, что ответ должен был быть очевиден для всех, вызвал еще большее щебетание и смех. — Есть только одна боль хуже, которую я испытывал в своей жизни.
— И что же это было? — спросила Ансет.
— Слушать, как Рекош говорит каждый день.
Это вызвало еще большее веселье, даже у Рекоша.
То, что Кетан увидел всех — своих друзей, сестру, людей и Терновых Черепов, которые когда-то были его врагами, — собравшихся вот так, наполнило его надеждой, такой же яркой, как улыбка его пары. Если бы только все это не было таким хрупким. Если бы только все не было под угрозой срыва.
Не отрывая взгляда от нити, намотанной на пальцы, Рекош сказал:
— Раз в один-два лунных цикла, Уркот, ты умудряешься складывать свои слова так, что кажется, будто у тебя в черепе не только камни стучат.
— И раз в несколько сезонов ты складываешь свои слова так, что получается нечто большее, чем набитый тобой пушистый шелк, — сказал Телок.
Они могли бы продолжать, пока солнце не подползло к своему полуденному пику — и Кетан и Ансет неизбежно присоединились бы, — если бы не вопрос одного из Терновых Черепов.
— Ты действительно убил Окалан своей рукой, Трехрукий?
— Нет, — ответил Уркот, поднимая левую руку, чтобы изучить шрам. — Я знал только, что потерял свое копье, и что Окалан нападет на моих друзей. Я схватил первое, к чему прикоснулись мои пальцы. И в слепой ярости набросился на нее, размахивая рукой, как дубинкой. Она упала передо мной в трясину и начала тонуть в грязи. Именно тогда я вытащил свое копье и снова вонзил его в нее. Вода была такой темной от крови и грязи, что я мог видеть над ней только ее голову и плечи.
— Такая победа, должно быть, заставила твой шар'тай гореть ярко, как солнце, — сказал другой из Терновых Черепов.
— Я не знаю. Я упал на нее сверху и смотрел, как кровь растекается по воде. Я знал, что большая часть ее была моей собственной. Я подумал, что пришло время для моего долгого отдыха. Затем Кетан, — Уркот наклонил подбородок в сторону Кетана и коснулся костяшками пальцев своего головного гребня, — вытащил меня из воды и отнес в безопасное место. Я мало что помню из того, что последовало.
Подняв жвала, Кетан тихо защебетал.
— Я помню, ты был очень тяжелым.
— Я не думаю, что это изменилось.
— Твоя жизнь в обмен на руку, — сказал Телок, подходя ближе, чтобы похлопать Уркота по плечу. — В конце концов, это мелочь, которую можно обменять.
— И это была моя наименее любимая рука, — Уркот снова погладил неровный шрам. — Иногда я все еще чувствую ее там. Как… задержавшийся дух.