Когда снимали простыни, позволялось присутствовать женщинам только брачного возраста, чтобы не пугать чистые девственные глаза молодых девушек. Среди наблюдателей я видела теток, свою мать, Валентину и Бибиану, но женщины из семьи Луки стояли впереди, потому что это была их традиция - не наша. «Теперь она и твоя тоже», — с болью напомнила я себе. С другого конца комнаты Лука ненадолго поймал мой взгляд. Теперь мы делили секрет. Я не могла не испытывать чувство благодарности к своему мужу, хотя и не хотелось быть благодарной за нечто подобное. Но в нашем мире тебе приходится быть признательным за малейшее проявление доброты, особенно от человека вроде Луки, особенно когда ему не нужно было быть добрым.
Мачеха Луки Нина и его двоюродная сестра, Косима, начали разбирать кровать.
— Лука, — деланно возмутилась Нина, — никто не говорил тебе быть нежным со своей девственной женой?
Вообще-то, несколько дам позволили себе смущенно похихикать, а я опустила глаза, хоть и хотелось бросить на нее сердитый взгляд. Лука справился с этим вместо меня и одарил ее волчьей улыбкой, от которой волосы на шее встали дыбом.
— Ты замужем за моим отцом. Неужели он производит впечатление человека, который учит своих сыновей быть с кем-то нежными?
Ее губы вытянулись, но она не перестала улыбаться. Я почувствовала, что все взгляды обращены на меня, и напряглась от напора внимания. Рискнув поднять взгляд на свою семью, на многих лицах я увидела шок и жалость.
— Пропустите меня! — донесся панический голос Джианны.
Я резко подняла голову. Она пробивалась через толпу собравшихся женщин и избегала мать, пытавшуюся ее остановить. Джианны здесь даже не должно было быть. Но когда она делала то, что должна? Оттолкнув с дороги чрезвычайно тощую женщину, она вошла в спальню. На ее лице мелькнуло отвращение, когда она заметила те простыни, которые мачеха Луки расправляла на вытянутых руках Косимы.
Она взглядом изучала мое лицо, задерживаясь на опухших губах, растрепанных волосах и руках, которыми я все еще обхватывала свою талию. Как мне хотелось, чтобы был способ дать ей знать - я в порядке, все не так, как выглядит, но это невозможно, пока нас окружают все эти женщины. Она повернулась к Луке, у которого, по крайней мере, больше не было стояка. Ее взгляд обратил бы большинство людей в бегство. Лука с ухмылкой приподнял брови.
Она сделала шаг в его сторону.
— Джианна, — произнесла я тихо. — Ты не поможешь мне одеться?
Позволив рукам упасть по обеим сторонам, я направилась к ванной комнате, стараясь то и дело вздрагивать, будто мне было больно, и надеялась, что не перебарщиваю. Мне никогда не приходилось видеть невесту или кого-то еще после предположительной потери девственности. Как только дверь ванной за нами закрылась, она меня обняла.
— Я ненавижу его. Я их всех ненавижу. Я хочу его убить.
— Он ничего не сделал, — пробормотала я.
Джианна отступила, и я приложила палец к губам. Выражение ее лица говорило о полном замешательстве.
— Что ты имеешь в виду?
— Он не изнасиловал меня.
— Только потому, что ты с ним не дралась, не значит, что это было не изнасилование.
Я прикрыла ее рот рукой.
— Я все еще девственница.
Джианна отступила, и моя рука упала с ее губ.
— Но кровь, — прошептала она.
— Он порезался.
Она с недоверием уставилась на меня.
— У тебя стокгольмский синдром?
Я закатила глаза.
— Ш-ш-ш-ш. Я говорю правду.
— Тогда к чему шоу?
— Потому что никто не должен знать. Никто. Даже мать или Лили. Никому не говори, Джианна.
Девушка нахмурилась.
— Зачем ему это?
— Я не знаю. Может, ему не нравится причинять мне боль.
— Этот человек убьет олененка, если тот посмотрит на него не так.
— Ты его не знаешь.
— Как и ты.
Она покачала головой.