Глаза Эйлин заслезились, сердце наполнилось острой болью.
— Вы не были глупцами. Вы были детьми. Детьми, которые не заслужили пройти через это.
— Никто не заслуживает, — ответил Кейл. — И все же слишком многие проходят. Слишком многие.
Кир обхватил ладонью ее бедро. Его пальцы все еще дрожали от напряжения, но когти больше не впивались в плоть.
— Нас отвели на другой корабль. Там были не ухмыляющиеся пираты, а люди в хорошей одежде и с безупречными манерами. Они ничего нам не сказали — ни о том, кто они, ни о том, куда мы летим. Но сразу после взлета началось обучение.
Кейл прижал колено к ее бедру, скользнув выше.
— Нас учили служить. Мы подчинялись.
— Что еще нам оставалось делать? — спросил Кир. — Мы были рады мыться, согреться, набить живот едой. И это давало отвлечение. Это давало нам что-то, на чем можно было сосредоточиться, помимо той бездны, что зияла в наших жизнях.
— Наш путь закончился на планете Хелвиорус, — продолжил Кейл. — Мы сошли с корабля на частной посадочной площадке и нас повели в пышный особняк, больше любого дома, который мы вообще могли представить.
В груди Кейла зародилось низкое рычание.
— В нем все было безупречно. Идеально. Отполировано и сверкающе, ни пылинки. Все было…
— Холодно, — сказал Кир. — Все было холодным. И… странно большим. Для нас Врикхан казался гигантом. Ужасным созданием из кошмара.
— А наша хозяйка превосходила Врикхана во всем. Она была рэйшен по имени Листай.
Эйлин время от времени видела представителей более крупных рас на «Вечном Раю». Но никто из них не возвышался бы над Врикханом. Она не могла представить, каково это было для двоих детей, лишившихся всего знакомого, они и так ощущали себя крошечными.
— Рэйшен? — произнесла она. — Я… не думаю, что слышала о них раньше.
— Они склонны к изоляции, — объяснил Кейл. — Считают себя выше других рас, потому и не считают нужным общаться напрямую. Часто ведут дела по вселенной через агентов, не являющихся рэйшенами.
— По форме они примерно как ты или я, — сказал Кир. — Две руки, две ноги, голова. Руки, ступни. Но они несколько больше нас.
— Листай была ростом четыре метра.
Глаза Эйлин широко раскрылись, в горле пересохло, сердце забилось чаще.
— Четыре метра?
— Да, — ответил Кир. — Когда нас впервые привели к ней в поместье детьми, мы едва доставали ей до колен. И она смотрела на нас как на низшие формы жизни. На жалких существ, копошащихся у ее ног.
— Она не была доброй, — сказал Кейл, — хоть и проповедовала свою доброту.
— Не была, — вторил Кир. — Ближе всего к доброте она подходила лишь в редкие отступления своей жестокости, что вовсе не то же самое, что доброта. — Следующий выдох Кира вышел с ревом. — Мы служили ей. Были ее личными слугами. Ее экзотическими питомцами. Ее… игрушками. Она держала нас рядом, когда принимала гостей, показывая, какие мы красивые и послушные. Любая наша ошибка, сколь бы мала ни была, сурово каралась. Особенно если ей казалось, что это может повредить ее положению в обществе.
Напряжение исходило от обоих близнецов, но Кейл казался особенно напряженным.
— По мере того как мы росли, ее интерес к нам изменился.
— Нет, Кейл. Ее интерес не изменился. Мы просто выросли и стали тем, чем она хотела нас видеть.
У Эйлин подступила тошнота, в горле появилась горечь. Скорбь, что сжимала ее сердце тисками, сжалась еще сильнее.
Нет, только не это… Пусть с ними не случилось этого…
Близнецы молчали, но отчаяние исходило от них как песня, слышимая из далекой дали, печальная, рвущая сердце, преследующая. Эйлин ощущала ее ноты в самой душе.
Кейл нарушил молчание.
— Нас обучали всевозможным вещам. Учили доставлять ей удовольствие разными способами. Физическими способами, — следующие слова вырвались сквозь стиснутые зубы. — Но она была недовольна, потому что мы не могли ответить на ее удовлетворение.
— Мы, даэвы, не испытываем возбуждения ни к кому, кроме нашей пары, — тихо сказал Кир. — Будь то вопрос биологии или духа, так мы устроены. Мы можем признавать красоту и привлекательность, но секс и влечение работают только внутри даэвалиса.
Хотя у нее пересохло во рту и слова давались с трудом, Эйлин спросила:
— Вот почему говорили, что ваши родители для них ничего не стоили?
— Отчасти. Но все связано с устройством даэвалиса. Вместе, в паре, даэвы неразрушимы. Они сильны, процветают, выдерживают беды. Но оторвешь хоть одну нить даэвалиса, порвешь связь…