Кейл склонил лицо ближе к Эйлин. Его нос коснулся ее щеки, дыхание теплым валом легло ей на шею.
— Они увядают.
Слезы собрались в ее глазах, она закрыла их и повернула голову к Кейлу. Она знала, что близнецы думают о своих родителях. О матери, убитой на глазах у ее невинных пар и детей, о той агонии, что ощутили отцы, когда ее отняли. Эйлин чувствовала отголоски их боли в сердце.
— Мне так жаль, — прошептала она.
Кир прижался лицом к ее волосам и глубоко вдохнул.
— Наших родителей уже много лет нет. Но если бы они были здесь… В твоем сердце столько радости, Эйлин. Даже если оно и потрепано трагедией и страданием, эта радость там есть, светит как маяк. Каждый раз, когда ты избавляешься от забот и позволяешь этой радости выйти наружу, когда смеешься, когда танцуешь, в этой вселенной нет ничего прекраснее.
— Наши родители обожали бы тебя, — сказал Кейл.
Эйлин улыбнулась и тихо расхохоталась.
— Даже если я человек?
— Почему это должно иметь значение? — рука Кира сильнее обвила ее. — Ты наша.
Тепло разлилось у нее в груди, и она погладила их руки.
— Вам не обязательно рассказывать больше, если вы не хотите.
— Ах, на’дия. Мы хотим поделиться с тобой всем, как ты и сказала, — ответили они.
Эйлин сжала губы и кивнула.
— Нас накачивали препаратами, — сказал Кейл. — Препаратами, вызывающими возбуждение, чтобы она могла полностью распоряжаться нашими телами. Чтобы она могла… награждать нас по своему усмотрению.
Эйлин крепче зажмурила глаза и сильнее прижала к себе близнецов.
Кир выдохнул срывающимся дыханием.
— И как бы мы ни протестовали, как бы ни казалось это неправильным, мы подчинялись. У нас не было выбора. Если один из нас сопротивлялся, она наказывала другого. Если сопротивлялись оба… это мало что меняло. В конце концов она всегда добивалась своего, боролись мы или нет.
— Каждое мгновение бодрствования казалось нам предательством по отношению к нашей паре, как будто мы обижали самку, которую еще не встретили. Казалось, мы оскверняем нечто священное, — добавил он.
— Я чувствовала то же, — прошептала Эйлин. — Каждый раз, когда они прикасались ко мне, каждый раз, когда они… Это было неправильно. Очень, очень неправильно. Все это всегда было предназначено вам. Я всегда должна была быть вашей.
Близнецы прижались еще ближе, Кир коснулся губами ее затылка, Кейл — плеча, и тепло вокруг и внутри Эйлин усилилось на то короткое время, пока их рты были на ней. Затем они отстранились.
— Ты — наша, на’дия.
— И мы — твои, — прохрипел Кир.
Эйлин и близнецы знали друг друга всего несколько дней, но в сердце казалось, будто она знала их вечно. Ее душа знала их еще до рассвета вселенной.
Она снова повернула лицо к потолку. Дыхание близнецов щекотало уши и ласкало шею. Она не хотела портить этот момент, не хотела тянуть их мысли обратно в темноту. Но где еще они могли говорить о таком, если не здесь, завернувшись вместе в одеяло, разделяя это тепло, эту близость, эту защиту? Здесь было лучшее место. Самое безопасное место.
— Как вы выбрались? — спросила она.
— На Хелвиорусе правили рэйшены, — ответил Кейл. — Их размер, богатство и технологии давали им все преимущества, но рабов у них было гораздо больше. И вопреки их убеждениям они не были неуязвимы.
Кир наклонил голову, касаясь щекой ее плеча и проводя пальцами по ее волосам.
— Мы были у Листай много лет. К концу этого времени начали доходить слухи. Шепоты о рабах, восстающих против хозяев. О восстании. Мы знали, что не стоит надеяться, но все равно надеялись. Мы не были воинами. Мы сопротивлялись ей, но не были жестоки. И все же в наших душах навсегда отпечаталась память о том, как наши отцы в отчаянии пытались отомстить за мать… и в нас жила ярость.
— Она была посеяна глубоко в нас, — сказал Кейл, — пускала корни годами, долго заслоняемая горем и страхом.
— Но она окрепла. Очень, очень окрепла, — прошипел Кир, его хвост напрягся вокруг ноги Эйлин. — Мы поняли, что должны использовать ее. Что это наш единственный шанс.
Кейл положил руку, растопырив длинные пальцы на ее животе. Сквозь них прошла легкая дрожь, и Эйлин не могла отрицать ни трепета в животе, ни искры жара от его прикосновения. Его голос был лишен эмоций, когда он сказал:
— Смерть была почти неизбежна.
— Но какой смысл жизни, если все, что у нас было — страдание и покорность? — продолжил он. — Нас было лишь двое из множества рабов в ее доме, двое из многих, кого заставляли удовлетворять ее похоть. Пока она жива, никто из нас не познал бы покоя, никто не узнал бы радости.