— К счастью, — сказал Кейл, — мы были не единственными, кто слышал эти сплетни. Мы были не единственными, кто нашел в них надежду или жаждал свободы. Вскоре армии освобожденных рабов ворвались в город рядом. Битва за свободу шла повсюду, и рэйшены забеспокоились.
— Тогда мы устроили свое восстание, — продолжил Кир. — Листай платила персоналу и охране, и некоторые рабы оставались ей верны, несмотря на все. Но мы… мы заставили замолчать тех, кто мог выдать наш заговор, и вышли на противостояние с хозяйкой. Потребовалась толпа, чтобы повалить ее на пол. Кейл и я стояли у ее головы. Мы видели в ее глазах ярость и страх. Все это было направлено на нас.
— Мы не колебались, — сказал Кейл, и в его голосе прозвучало что-то первобытное, грубое, обнаженное.
— Мы не жалеем о том, что сделали. Мы не чувствуем к ней жалости, не испытываем сострадания. Мы чувствовали… — голос Кира был низким и напряженным.
— Удовлетворение, — сказали они хором.
Грудь Эйлин сжалась от потока эмоций, исходивших от даэв, эмоций, еще более сильных благодаря ее эмпатии.
— Кровь Листай еще была теплой, когда армии освобожденных ворвались в особняк, — сказал Кейл. — Они поздравили нас, приняли в свои ряды и вывели на улицы, в хаос.
Хвост Кира чуть выше прополз по ее ноге, но хватка ослабла.
— Мы мало помним о последующих днях. Мы будто… оцепенели. Лишь когда армии освобожденных покинули город, до нас дошло, что произошло и в чем мы участвовали.
— Мы стали частью восстания. Мы стали солдатами, — продолжил Кейл. — На обучение времени было немного. Нам пришлось учиться на ходу, и мы использовали все, что было под рукой, чтобы свергнуть сильнейших, лучше вооруженных врагов. Чтобы убивать их.
Кир покачал головой.
— Детали не важны. Это была война, хотя для многих рэйшенов мы, должно быть, были не более чем нашествием паразитов, подлежащих истреблению. Многие погибли, большинство — в наших рядах. Мы держались месяцы, и каждый день приносил страдания, но это были другие страдания. Мы были измотаны, почти голодали, часто прятались в грязи и руинах, но мы были свободны.
— И вся та ярость, что мы носили в себе… Как иначе ее выпустить? — раздалось от Кейла. — Для чего еще она годна была, если не для борьбы за что-то важное, чтобы дать надежду другим. И нам подошло боевое дело. Убийство шло нам на пользу. Вскоре нас записали в число лучших воинов, что были у армий освобождения.
Из груди Кейла раздался низкий, печальный звук.
— Но восстание было обречено с самого начала. Сначала оно так быстро разрослось, что застало рэйшенов врасплох, но когда они организовались, нашему делу пришел конец. Тогда некоторые из наших лидеров изменили цель. Наша задача стала уже не свергнуть рэйшенов, а эвакуировать как можно больше освобожденных с Хелвиоруса.
— Это было непросто, — сказал Кир. — Небо контролировали наши враги, как и прилегающую звездную систему. Мы обратились к контрабандистам, большинство из которых сами были рэйшенами. Другого пути не было. Многие сдержали слово и вывезли наших с планеты.
Кейл вздохнул и провел когтем по ее животу, загибая палец.
— Но многие поступили иначе. Они сдавали тех, кого должны были перевозить, ради наград, или сразу выдавали свои связи в армиях освобождения при малейших признаках надзора со стороны властей.
— Тысячи жизней спасли эти контрабандисты. Тысячи же были потеряны, потому что через сделки с ними местоположение нашего последнего оплота на Хелвиорусе оказалось раскрыто. Мы с Кейлом были на последнем корабле, отбывшим с планеты. Мы видели на голографических экранах, как рэйшенская армия стерла это место орбитальными ударами. Они уничтожили сотни квадратных километров своей собственной планеты, лишь бы убедиться, что восстание будет подавлено.
История — их оставшаяся боль, травма и гнев — становилась для Эйлин понятной. Близнецы покинули ту планету давно, но она жила в них, в их сердцах и разумах. Это был один из тех тяжких грузов, что они молча несли на себе. И хотя их сражение в том восстании кончилось, их борьба против рабства не прекращалась.
— В конце концов мы нашли дорогу к планете даэв, — сказал Кир. — Это не была наша родина, но это был наш народ. И все равно — она не казалась домом. Они встретили нас, кормили, лечили… но мы не чувствовали, что принадлежим к ним. Собственная культура казалась нам чужой. Нас просили отдыхать, поправляться…