Кир нахмурился, но выражение смягчилось, когда он вгляделся в данные:
Утечка кислорода в системе жизнеобеспечения.
Антенна связи уничтожена.
Двигатели работают на сорок три процента мощности.
Утечка в топливных баках.
Серьезность, с которой Кир изучал экран, только подтверждала, что информация правдива.
— Все это от одного попадания?
— Любой другой корабль такого размера был бы уничтожен. Повреждения не критичны прямо сейчас, — Кейл повернулся к брату, — но вместе, накапливаясь за дни…
— Смерть, — покачал головой Кир. — У нас есть время. Мы сможем отремонтировать корабль. Должно быть, где-то рядом есть место.
— Есть. Кажется.
Кир нахмурился сильнее.
— Кажется?
Кейл указал на одну из строчек в отчете.
— Без связи мы потеряли дальние сканеры, и навигация переключилась на карты звезд, загруженные в память компьютера. Эти карты редко обновляют для таких мест, как это.
— Таких, как это? Куда нас забросил этот прыжок, Кейл?
— В систему Фаладор Омега, на одном из дальних рубежей. Пограничный сектор.
— Значит, можем прыгнуть еще раз. Продвинуться ближе к населенным мирам.
Кейл скрестил руки на груди.
— Мы пережили один прыжок чисто на удаче. Готов рискнуть еще раз?
Хмурое выражение Кира стало еще мрачнее. В их мысленной связи мелькнули воспоминания обоих — корабль контрабандистов, за которым они следили с Артоса, их прыжок несмотря на повреждения, и ужасная авария на враждебной планете, куда их забросило.
Невинные погибли. Такие, как Кир, Кейл и Эйлин, похищенные и обращенные в рабство…
— И где находится эта возможная колония? — спросил Кир.
— Планета Омега IV. По карте, там база старой корпоративной колонии под названием Навайр.
— Насколько старой?
— Не знаю.
Кир шумно выдохнул, раздув щели носа.
— Значит, ты уже направил нас туда?
— Да. Остается только надеяться, что колония все еще существует, ведь это единственное место в этой звездной системе. И что там найдутся запчасти и специалисты, способные починить «Клык».
— Сколько времени?
— Примерно пять дней.
Кир наклонился к голографическому экрану, задержав взгляд на одном конкретном разделе — жизнеобеспечение. Он недовольно хмыкнул и отстранился от консоли.
— А до тех пор?
Кейл окинул взглядом кокпит. Этот корабль давно стал им домом, и видеть свой дом в таком состоянии было неприятно.
— Сделаем все возможные ремонтные работы изнутри.
— Ладно. — Кир направился к выходу, не оглянувшись, но остановился на пороге. Его аэ́рис был тверд:
Я проверю женщину. Тебе лучше заняться другими делами.
Хорошо, Кир.
Кир вышел, скрывшись из поля зрения, и в грудь Кейла, прямо в самое сердце, словно вонзился холодный острый клинок.
Несмотря на то, что знал — долго не выдержит, Кейл снова поднял свой мысленный барьер.
Мы отказались от своей цели ради нее. Ради ничего.
Он стиснул зубы, уперся ладонями в консоль и шумно выдохнул. Как Кир вообще может функционировать, позволяя себе так много чувствовать?
Она — не «ничто». Совсем нет.
Но… возможно, без этой охоты я — ничто.
12
Ресницы Эйлин дрогнули. Ее веки были тяжелыми, и глубокий, лишенный сновидений сон, из которого она только что вынырнула, грозил снова утянуть ее во тьму, но она заставила себя держать глаза открытыми. Как только зрение прояснилось, ее брови нахмурились. Потолок не имел замысловатых резных узоров и роскошных украшений, которые она привыкла видеть просыпаясь, он был гладким, однотонно-серым, с простыми белыми световыми панелями.
Я не в своей комнате.
Она резко села, и одеяло, прикрывавшее ее, соскользнуло к бедрам. Прохладный воздух коснулся обнаженной груди.
Обнаженной?
Сердце забилось быстрее. Она откинула одеяло с колен — под ним она была полностью нагой.
В голове вспыхнули тревожные сигналы, и ее накрыла волна паники. В ушах зашумело, грудь сжалась, и каждый вдох давался с трудом. Она метнула руку между бедер.
Сколько раз она просыпалась обнаженной в незнакомой комнате после выступления? Сколько раз находила на себе синяки и засохшие следы семени, не помня, что произошло? Сколько раз ее насиловали, использовали, издевались над ней, пока она была без сознания? Но осторожное ощупывание собственной плоти не принесло боли, не отозвалось ни чувствительностью, ни саднящей болезненностью.