На одной из голограмм всплыло входящее сообщение.
Кир даже не взглянул, просто сбросил его и послал импульс:
Я — гнев.
А я — возмездие, — ответил Кейл.
Их мысли слились в завершении мантры, пока Кейл разворачивал «Клык» к новой цели.
И единственная наша судьба — убить третина по имени Врикхан.
2
Эйлин заставила себя сидеть идеально прямо: пятки на полу, руки на коленях, глаза закрыты. Она представляла себя воплощением безмятежности — неподвижной статуей.
Думай о морских волнах, в которых когда-то плескалась. О ветре, что развевал твои волосы, о прохладных соленых брызгах, касавшихся лица. Думай о душистых полях вереска, о свежем, тягучем аромате земли, заполняющим легкие.
Нужно думать о чем угодно, только не о предстоящем выступлении. Только не о том, что будет, когда смолкнет музыка.
Раньше все было иначе. Я никогда не была такой.
Да, все и правда было иначе. Она любила сцену — это было в крови. Родители Эйлин были артистами, и передали ей свой дар, свою страсть. Она упивалась азартом шоу, пульсирующей в воздухе энергией, восторгом, написанным на лицах зрителей. Ценила блаженство и свободу растворения в песне.
Но здесь, в этом заключении, ничего этого не было. Радость пения, что когда-то жила в ней, была вырвана с корнем.
Как и все остальное.
Она сжала пальцы и вонзила ногти в голые бедра. Боль не помогла. Желудок свело, и ей стоило огромных усилий проглотить подступившую горечь.
Думай о море. Думай о сладких полях лаванды. Думай о…
Мягкая кисть скользнула по векам. Эйлин вздрогнула.
Тулая раздраженно выдохнула и отдернула кисть.
— Эйлин, ты должна сидеть спокойно!
Эйлин подняла взгляд на вольтурианку, чьи глаза, суженные от досады, все равно оставались пугающе прекрасными. Лавандовая кожа, длинные белые волосы, замысловатые белые знаки кхала, украшавшие лицо и тело, придавали Тулае легкую, чуждую миру красоту.
— Извини, — Эйлин сжалась в кресле. — Я стараюсь.
Выражение Тулаи смягчилось.
— Знаю. — Она вздохнула и снова подняла кисть, нанося последние штрихи макияжа. — Но Садуук скоро будет здесь, и он ждет, что ты будешь готова. Если нет…
— Тогда накажут нас обеих.
Тулая плотно сжала темные губы и кивнула.
Обе знали, какой способ наказания Садуук предпочитает.
Эйлин коснулась кончиками пальцев темного колье на шее. Посторонний увидел бы в нем лишь изысканное украшение — символ богатства и утонченности. И да, он символизировал роскошь… роскошь Садуука. Его власть. Его право собственности. Его жестокость.
Для Эйлин это был всего лишь дорогой поводок… и обещание боли.
Тулая откинулась, оценив макияж, кивнула и отложила кисть с палеткой. Взяв гребень, она встала за креслом и запустила пальцы в волосы Эйлин.
— Он сегодня на взводе.
— Он… приходил к тебе? — тихо спросила Эйлин.
Пальцы Тулаи замерли. Эйлин могла лишь догадываться, что сейчас пронеслось в ее голове, что ей пришлось пережить здесь. Быть избранной Садууком означало повышение статуса на «Вечном рае» — но это была лишь иллюзия престижа, купленная страшной ценой.
Опустив глаза, Тулая покачала головой.
Эйлин облегченно выдохнула. Она должна была быть благодарна за свое положение. Так, по крайней мере, говорил Садуук. Она делала то, что любит. Чего еще можно желать? Пока она его радовала, ей позволяли петь каждую ночь на сцене, у нее была своя комната, и она никогда не голодала.
Правда, «радовать» обычно значило устраивать приватные… анкоры1 для его избранных гостей.
Не думай об этом.
Закрыв глаза, она вновь вернулась к воспоминанию: бежит по вересковому полю вместе с матерью, цветы ласкают ноги, воздух густо пахнет мхом и солнце мягко греет кожу.
Тулая снова взялась за работу, ловко вплетая в волосы тонкие косы с бусинами.
— Сейчас Садуук благоволит Алмуну. Он рассказал мне, — ее голос дрогнул, смешав в себе жалость и облегчение.
Прикосновение вольтурианки, хотя и нежное, и ее слова, хотя и произнесенные тихо, заставили Эйлин вернуться в настоящее. Как бы ни сиял «Вечный рай» весельем и роскошью, забыть она не могла. Тех людей, с кем она познакомилась, азарт выступлений, наркотики, которыми Садуук иногда ее одаривал… ничего не могло заполнить пустоту — огромную черную дыру, росшую с каждым днем после того, как она потеряла родителей.