— Это не имеет смысла.
Ох, близнецы знали о наркотике уже много лет. Он был популярен во всей вселенной, считался «развлекательным», тем, что принимают ради веселья. Он вводил в эйфорию, делал человека беззаботным, лишенным тревог, печали, горя или страха. Оставалась только радость.
Но куда более популярен он был у тех, на кого Кир и Кейл всю жизнь охотились — у работорговцев. В эйфорическом состоянии люди становились открыты внушению, гораздо легче поддавались контролю. Становились покладистыми, дружелюбными, готовыми прощать. И все же именно вторая стадия действия рапсодии делала ее особенно желанной для хозяев рабов.
— Если она приняла рапсодию, то сделала это перед выступлением, — сказал Кир натянутым голосом. — Жар должен был накрыть ее несколько часов назад.
— Это не имеет смысла, — повторил Кейл. Его голос был низким, сдавленным, полным ярости.
— Сроки не совпадают с действием препарата. — Кир уже понимал, что эти слова пусты. Их упрямство и злость не изменят правду, не сделают все происходящее сном.
— Мы знаем, что у разных видов все работает по-разному, — Кейл провел пальцами по распущенным волосам. — У терран эффект мог отсрочиться, или… ее тело дольше сопротивлялось.
Кир уставился на медкапсулу. В воображении он снова видел Эйлин внутри, ее кожу, обугленную плазменным разрядом, который почти ее убил.
— Анестетики и обезболивающие. Возможно, они временно блокировали действие рапсодии.
Губа Кейла дернулась, обнажив клыки, меж бровей залегла глубокая складка. Из горла вырвался звериный рык, и он отступил от Кира, сжав кулаки. Его шаги вдоль стены были резкими, рваными, непривычно беспокойными.
Кир смотрел на брата — и его собственные щиты давали трещины. Сквозь них просачивались чужие эмоции: вожделение, отчаяние, растерянность, боль. Каждое из них несло знакомый отпечаток — они принадлежали Эйлин, так же отчетливо, как ее голос отличался от их голосов.
И Кир ненавидел то, что так быстро привык к этим ее чувствам.
Он заставил себя вернуться к голографическому экрану и уставился на слово рапсодия.
Нравится то, что видишь? Она может быть твоей этой ночью.
Так говорил Садуук, когда Врикхан смотрел на Эйлин. Ее опоили не ради покладистого выступления, а в ожидании визита пирата. Ее готовили в дар. Садуук хотел, чтобы она поддалась жару. Хотел, чтобы она сама, охотно, рвалась угождать третину.
Внутри Кира поднялся гул ярости, прошел по телу дрожью. Глаза защипало от слез — слез гнева, вины и скорби.
— Она была рабыней в «Вечном раю», и даже теперь она еще не свободна.
Кейл покачал головой, волосы упали на лицо.
— Если бы мы… Если бы я…
Эмоции Кира взметнулись, отозвавшись эхом в брате. Связь тут же снова замкнулась, но этого короткого сбоя хватило, чтобы внезапно обрести ясность.
Близнецы одновременно посмотрели друг другу в глаза. Их связь распахнулась. Поток мыслей и чувств ринулся в сознание, но теперь голоса Кира и Кейла звучали сильнее, чище, громче, чем голос Эйлин.
Их эмоции не были легче, но стали терпимее, перестали быть всепоглощающими.
Потому что бремя снова разделилось.
Там, внутри, нужно было отгородиться, — послал Кейл.
Но будет глупо продолжать так жить, — ответил Кир и полностью повернулся к медкапсуле. Она исцелила тело Эйлин, когда та умирала, но физические раны были не единственными. Остальные требовали большего.
— Мы рождены быть даэвалисом, — сказал Кир.
— Три части, ставшие одним, — хвост Кейла стукнул по капсуле.
— Твое бремя — мое, Кейл. Мое — твое.
— И бремя Эйлин тоже должно стать нашим.
Кир улыбнулся, ощущая в груди робкую надежду. Если все трое сломаны, неполны, ранены — цельность они смогут обрести только вместе. Только как даэвалис.
— Потому что она — наша.
Голос Кейла прозвучал непривычно неуверенно:
— А мы… ее.
Улыбка Кира стала шире, он хлопнул брата по плечу.
— Один знакомый говорил мне: вселенная не знает легких путей. Будет трудно, Кейл. Но оно того стоит.
Кейл медленно выдохнул.
— Я постараюсь, брат. Сделаю все, что смогу… ради нее.
16
Густой туман сна окутывал Эйлин, стремясь вдавить ее все глубже и глубже, пока она не окажется в непроходимой, неизбежной тьме. Сквозь этот туман она могла уловить лишь два ощущения — искру в самой сердцевине, излучающую дрожащий жар, и отчаянное желание проснуться, вырваться из этой пустоты.