Собрав последние силы, она заставила себя подняться.
Она открыла глаза. Веки тяжело опускались, словно весили тысячу килограмм, и мягкие, зовущие щупальца тумана манили обратно в бездну. Но Эйлин заставила себя держаться. Не уснуть.
Она смотрела в знакомый серый потолок.
Она уже проходила через это раньше. Просыпалась в этой постели, глядя в тот самый безликий потолок, дезориентированная, без воспоминаний о том, как здесь оказалась. Но теперь болела каждая частичка тела. Горло и рот пересохли, желудок казался пустым, конечности ныли. Хуже всего был обжигающий, болезненный отклик между ног.
Что произошло? Что…
Жар.
Нет. Нет, нет, только не это.
Пульс участился, дыхание сбилось.
Но я была в душе. Не в постели. Я… я…
Я не помню. Боже, я не помню.
И это тоже было знакомо, не так ли? Каждый раз, когда Садуук продавал ее тело очередному клиенту, он накачивал ее рапсодией. Эйлин приходилось проходить через начальную эйфорию, обычно во время выступления на сцене, не в силах откликнуться на голос, доносящийся из глубин сознания, который кричал, что все это неправильно, что она должна бояться.
Иногда ее отдавали хозяину на ночь еще до того, как жар полностью овладевал ею. Она помнила, как ее вели в роскошные комнаты в сопровождении Садуука и его амбалов-охранников. Помнила хищные, чужие лица, жадные взгляды, ощупывающие руки, омерзительные прикосновения. Но стоило жару поглотить ее…
Не оставалось ничего до самого пробуждения — обнаженной, в незнакомом месте, с ломотой и болью в теле, с синяками, царапинами, укусами… и засохшими следами чужой похоти.
Тулая часто говорила, что забытье — это единственное хорошее в жаре, но всегда произносила это с призрачным, мучительным выражением в глазах. И этот взгляд отзывался в самой душе Эйлин.
Ее будто избавляли от роли зрителя, наблюдающего, как ее тело участвует в собственном изнасиловании. Но просыпаться с этим доказательством на себе, с осязаемыми остаточными ощущениями и пустотой памяти о том, как ее использовали, унижали, насиловали… Это была особая форма пытки. Кошмар, от которого не избавиться, потому что человеческий разум не оставляет пустоту незаполненной — он наполняет ее все более страшными, все более темными догадками.
И в минуты наибольшего ужаса и ненависти к себе Садуук всегда приходил, чтобы напомнить Эйлин, кто она, что она.
Ты — моя, маленькая пташка.
Сквозь горло прорвался всхлип, и слезы потекли по щекам.
Что-то коснулось ее лица.
— Эйлин?
Она вздрогнула, отшатнулась от прикосновения, но далеко уйти не смогла. Запястья и лодыжки тут же остановили ее, вспыхнув болью. Сердце бешено заколотилось. Сначала она увидела Кира, сидевшего на краю кровати у ее бедра, а потом — металлические кандалы, стягивающие ее руки и ноги.
— Ч-что вы со мной сделали? — ее голос дрожал. При рывке одеяло соскользнуло, обнажив ее наготу, но поднять руки и ноги хотя бы на миллиметр, чтобы прикрыться, она не могла. — Что вы сделали?
— Мы удержали тебя, — отозвался Кейл, и ее взгляд метнулся к нему. Он стоял, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Но, встретив ее глаза, распрямился и шагнул к постели.
— Ты причиняла себе вред, Эйлин, — сказал Кир и поднял левую руку, активировав голокомм на запястье. Пальцы быстро скользнули по значкам управления. — Мы не знали, в каком состоянии ты очнешься, поэтому решили, что освобождать тебя небезопасно.
Раздалась серия быстрых щелчков, и кандалы раскрылись, упав с ее конечностей. Она торопливо села, подняла руки — и только тогда заметила воспаленные красные следы на запястьях. Лишь тогда почувствовала жгучую боль — металл натер кожу до крови. Руки дрожали, когда она натянула одеяло на грудь, сжала бедра и подтянула колени к себе. Простое движение вызвало легкую волну удовольствия… и целый прилив ноющей боли в киске.
— Вы… вы что, — голос ее сорвался. — Вы… меня…
— Нет, — хрипло произнесли близнецы в унисон.
— Ты пыталась… — щеки Кира вспыхнули, и он опустил взгляд в пол.
— Ты была… — лицо Кейла тоже залилось краской, он поднял глаза к потолку. — Ты была слишком… настойчива.
Из груди Эйлин вырвался сдавленный крик. Она обхватила руками колени и уткнулась в них лицом. Стыд, отвращение и ненависть к себе захлестнули ее, перевесив даже облегчение от того, что близнецы не воспользовались ее беспомощностью.
Она думала, что будет в безопасности, запершись в этой комнате. Но должна была знать — она не могла контролировать жар. От него не было спасения, как не было спасения от того, что Садуук сделал с ней.