— З-зачем вы вошли сюда? Я же з-заперла дверь. Я пыталась… я пыталась…
— Мы думали, ты ранена, — ответил Кир.
От этих слов она лишь сильнее разрыдалась.
Кир положил ладонь ей на спину. Рука была грубой, покрытой мозолями, полная силы, но прикосновение оказалось мягким, теплым, успокаивающим.
— Это была не ты, Эйлин, — сказал он тихо. — Это не твоя вина. Ты не сделала ничего дурного.
— Нам жаль, что тебе пришлось проснуться вот так, — добавил Кейл.
— Нам жаль, что тебе вообще пришлось пройти через все это.
Матрас чуть качнулся под ее телом, когда Кейл опустился на колени у изножья кровати.
— Тебе нечего стыдиться.
— Простите, — прохрипела Эйлин. — Все, что я сделала с вами… простите.
— Эйлин, — Кир сдвинул ладонь выше, скользнув пальцами в ее волосы, и мягко обхватил затылок. Осторожно повернул ее лицо к себе.
Она моргнула, смахнув влагу с ресниц.
— Ты не сделала ничего плохого. Не за что извиняться, — произнес он глубоким, спокойным голосом и провел пальцем по ее щеке, стирая слезу. — Ничего не произошло.
Эйлин не знала как и почему, но она верила этим словам — верила близнецам. Она едва их знала, но каким-то образом чувствовала всей душой: они не лгут.
Кейл наклонился ближе, легко положив ладонь ей на стопу поверх одеяла.
— Жертва здесь ты.
— Все, что с тобой сделали, все, к чему тебя принуждали, было неправильно, — добавил Кир, опуская руку ей на плечо, — и это не твоя вина.
— И мы понимаем. Больше, чем ты можешь представить.
С дрожащей нижней губой Эйлин всхлипнула и кивнула.
— Я была одна, потерянная, израненная, когда попала в «Вечный Рай». И Садуук… я пела у стыковочных ворот, играла на гитаре отца. Просто пыталась заработать хоть немного кредитов, чтобы двигаться дальше. Не знаю, сказали ли ему о толпе, которая собралась, или что, но Садуук явился сам.
— Он предложил мне работу с проживанием и питанием, сказал, что я буду выступать на его главной сцене. Как я могла отказаться? — Эйлин снова смахнула слезы с лица. — Я не знала, что это была ловушка, и шагнула прямо в нее. Такая дура. Он надел на меня ошейник еще до первого выступления. Я думала, это просто часть костюма. Я не знала, что… что он сделает меня своей рабыней.
Руки близнецов едва заметно напряглись, кулаки сжались крепче. Кир бросил быстрый взгляд на Кейла. Эйлин почувствовала, что между ними проскользнули молчаливые слова.
— Но ему было мало просто твоих выступлений, — голос Кира зазвенел стальной ноткой.
Она вонзила ногти в бедра сквозь ткань одеяла и отвела взгляд. Новая волна слез застлала глаза, а вместе с ней вернулся липкий стыд, прокатившийся по коже, что скрутил живот.
— Полегче, Эйлин, — пророкотал Кейл.
Стыд стал для нее привычным спутником в «Вечном Раю». Он всегда находил, где поселиться — в яме желудка, в тени мыслей, в глубине души. Порой он таился в строчках песни, ожидая момента, когда она запоет, чтобы вновь выплеснуться наружу.
— Он стал жадным, — горько рассмеялась она. — Нет, он всегда был жадным. Но какое-то время я приносила ему достаточно денег своим пением, и он отвергал поступающие предложения. Иногда другие… рабы подслушивали и передавали мне. Я знала, что творилось в под покровом — секс, наркотики и все прочее. Но я была звездой его шоу, ему нужно было, чтобы я каждую ночь пела на сцене, потому что все хотели видеть земляночку. Я думала, я в безопасности от этой… стороны его бизнеса. Думаю, даже поняв, для чего ошейник, я не осознавала, что это значит. Потому что стоило кому-то предложить нужную цену, он посмотрел на меня иначе. — Она коснулась пальцами горла, там все еще ощущалась фантомная тяжесть ошейника. — С того момента любое неповиновение жестоко каралось.
И хотя звук был едва слышен, она была готова поклясться, что расслышала низкое рычание от одного из близнецов, а может, от обоих сразу. Их фигуры напряглись, хвосты вытянулись, челюсти сжались.
Эйлин не должна была чувствовать прилива возбуждения от этих рыков, не после всего, что с ней произошло, не во время истории, которую она рассказывала. Но эти звуки все равно заставили ее тело отозваться. Она сжала бедра, и в ее центре промелькнула крошечная, мучительно-соблазнительная искра.
Что со мной не так?
Это… это остатки рапсодии. Должно быть, в этом дело.
— Садуук понял, что я могу собирать толпу на своих выступлениях и приносить ему огромные деньги за… за то, чтобы они могли… — Она сжала губы и медленно вдохнула, словно в груди что-то пробудилось. Что-то жгучее и холодное одновременно, что-то первобытное, беспокойное, опасное. Что-то… яростное. Гнев. Тот самый гнев, что она мечтала выплеснуть, пока жила на «Вечном Рае». Гнев, который мог бы что-то изменить, если бы только ее сила равнялась ее боли. — За то, чтобы меня трахали, — закончила она. — И не имело значения, что я отказывалась. Он просто приказывал связать меня, вливал в горло рапсодию и ждал, пока она сделает свое. А я… Боже, я не хотела этого. Никогда не хотела.