Ванский царь молчал, заложив руки за спину.
– Теперь я вспомнил. Только вот твое стальное слово отчего-то больше походит на песчаное – такое же обмякшее и рассыпчатое. Ты счел дураком меня, или решил выставить им себя? В данную минуту за тобой прячется вовсе не твоя дочь. Ни один разумный отец не отдал бы своего ребенка добровольно даже ради мира. А ты, Ньёрд, всегда был разумным.
Селена наконец заставила себя поднять голову и невольно вздрогнула, когда столкнулась взглядом с Лафеем, который не скрывал своего любопытства.
– Девушка, которую я привел, не Фрейя, но, уверяю, ты будешь мне втройне благодарен, когда узнаешь, что эта красавица представляет из себя. Ты забудешь о моей дочери и обо всех девах мира.
Ледяной великан изобразил странное подобие усмешки. Он не раз сравнивал Ньёрда и Одина, так вот первый всегда выглядел жалко и даже мерзко, постоянно лебезя и пресмыкаясь, хоть он и имел к этому делу бесспорный талант и применял его в самый нужный момент. Впрочем, на сей раз у него был повод, и он ничуть не боялся показаться раболепным в глазах Лафея и униженным в глазах своих поданных.
– Не могу взять в толк, чем же эта дева лучше принцессы, – пронизанный злодейским ликованием голос ётуна не лишил самообладания Ньёрда, и он в очередной раз призвал его к переговорам.
– Эта девушка – ведьма. Она попала в Ванахейм младенцем, и было решено оставить её в приюте. То, что она – ведьма, я узнал в тот же день, но пощадил невинного ребенка и не отдал асгардцам. Девочка росла, а вместе с ней росли и её неординарные способности. И вот теперь… – Ньёрд посмотрел в глаза ведьме, что далось ему нелегко, поскольку пришлось столкнуться с непознанным детским откровенным ужасом, который окутал её разум. Она постепенно приходила к осознанию своего положения, и только сильная и живучая надежда все ещё поддерживала в ней жизнь. Ньёрд взял её под руку и вывел из собственной тени.
– И вот теперь ты хочешь отдать её нам, чтобы потом Асгард начал против нас новую войну?
– Нет же! В Асгарде о ней не знают, можешь быть спокоен. И никто за столько лет ничего о ней не узнал.
Лафей сдержанно вздохнул; глаза угрюмо взглянули на хозяина Ноатуна исподлобья, а огромная ладонь разжала кулак.
– А зачем мне нужна эта ведьма? Что я, по-твоему, должен с ней делать?
– Ты волен делать с ней все, что хочешь.
Наверное, снаружи было заметно, как у невольницы, закованной в кандалы, подкосились ноги. Слова Ньёрда прозвучали как приговор. Из её легких вырвался хриплый стон.
– Ваша Светлость, умоляю Вас…
Этот жалобный писк привлек и без того пристальное внимание Лафея, на лице которого промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее чуткость и теплоту.
– То есть ты оцениваешь безродную колдунью выше, чем свою дочь? – задался очередным вопросом ётун, пытаясь понять не только суть поступка Ньёрда, но и свое собственное неровное биение сердца. Он очень давно не слышал его стук таким. Ему даже стало казаться, что и оно превратилось в кусок льда.
– Речь ведь идет куда больше о твоей цене. Ты ничуть не разочаруешься, Лафей, уверяю.
Уверять он, конечно, умел. Но не его уверения клонили предводителя ледяных великанов к согласию. Он вдруг замер в раздумьях, и Ньёрд был рад посеять в нем некоторые сомнения в своей изначальной цели. Все больше ему начинало казаться, что достойнее замены и не найти, однако, то, что было ему когда-то обещано ванским правителем, он давно оставил в прошлом. В настоящее время его заботили совсем другие мысли, прежние стремления сменились, и предложенная Ньёрдом ведьма оказалась весьма кстати. Магия – вот чего не хватало их миру; а после потери Ларца они лишились своих способностей и силы и буквально отрезаны от других восьми миров. Волей-неволей Лафею теперь приходилось рассматривать все с точки зрения выгоды для своего мира, а не своих личных предпочтений и интересов.
– Мой царь, прошу Вас, не отдавайте меня им! – крепко схватив Ньёрда за подол его теплого плаща, укрывавшего его спину, Селена упала на колени, нещадно раздирая их об острые ледышки. – Все что угодно, только не оставляйте меня здесь!
Мужчина пытался вырвать свою одежонку из её рук, оттолкнуть её, словно прокаженную сумасшедшую. Безумство… Боль, которая не ощущается физически, но которая перехватывает дыхание, мучает живьем, протыкает тысячами острых стрел, и ты замираешь, не имея сил двигаться и хоть как-то остановить все это. Наружу выливаясь горькими слезами, она ни одной каплей не затронула души морского владыки. А Лафей все медлил, испытывал терпение, думал… Селена задрожала, продолжая сидеть на коленях и тихо хныкать. Она вдруг осознала страшную вещь – она одна. Принять это как данность невозможно за минуту. Она вдруг поняла, что никто не защитит её, никто не спасет; она – просто жертва в чужих разногласиях, она – брошенная всеми сирота, она – обманутая теми, кого считала своими родными.