Одиночество ведьмы нарушалось ежедневно, когда ей приносили еду, причем готовилась она на том же огне, что согревал её покои. «Они не хотят убивать меня, раз кормят, – рассуждала как-то Селена, уплетая свой очередной обед, состоящий из куска вкуснейшего мяса, – но есть же хоть какой-то смысл в моем плену? Ради чего-то я сижу здесь? Но лучше уж замерзнуть мне заживо, чем стать наложницей их ледяного короля!» От наручников её никто не освобождал, и любая её попытка избавиться от тяжелых кандалов заканчивалась пустым. Магия блокировалась с помощью них, и Селена чувствовала себя словно наполовину парализованной. Впрочем, первое время она и вправду почти не двигалась, сидя возле пылающего огня в камине, обливаясь слезами беззвучно и дрожа под слоями теплых оленьих шкур.
Спустя несколько дней проникший внутрь неё огонь вернул Селене способность шевелиться, и она ходила от стены к стене, забираясь в самые дальние уголки комнаты, вжимаясь в стены и безутешно и тихо оплакивая все то, что было у неё в Ванахейме. Она неоднократно вспоминала няню, и, каждый раз представляла себе её полное, розоватое личико, смешной чепчик и белый фартук, в кармашке которого она иногда носила для неё сладкие булочки и конфеты. Запах тех угощений как будто бы вырывался за пределы тех воспоминаний. Но самые дорогие её сердцу воспоминания о принцессе Фрейе теперь причиняли лишь нещадную боль в душе, практически разрывая её в клочья. Неужели и она вложила свой вклад в это безжалостное предательство? Неужели она была с самого начала в курсе этого страшного заговора и все её слова о дружбе и любви были пустыми? Отныне они обесценились и для Селены. Вначале родная мать бросила её, затем близкая подруга, почти что сестра, отдала на заклание недругам… Одно доверие осталось лишь к няне, не имевшей ни малейшей возможности её защитить.
Все эти мысли напрочь отгоняли сон, а в маленьком уголке, между устланной шкурами кроватью и стеной, отяжелевшие веки вдруг начали закрываться. Селена хотела было поддаться своей усталости в надежде, что холод заберет её навсегда, но внезапно на глаза попалась какая-то блеснувшая в тени огня вещица. Селена, забыв о своей мучительной бессоннице, первым делом схватилась за свою шею, проверяя наличие камня, который, к счастью, не потерялся. Значит, внимание её привлекло что-то другое. Она подползла, словно мышка к приманке, аккуратно и опасливо, и взяла в руку серебристую ленточку для волос, которая вряд ли могла принадлежать одной из великанш и уж тем более точно не принадлежала ей самой. Ленточка была самой обычной, простенькой, какую могла носить любая девушка или женщина… Но кем была хозяйка именно этой ленты – оставалось только догадываться. Впрочем, догадки не потребовались, так как в эту же ночь двери её покоев громко отворились, впуская в согретое помещение снежную метель и нытье ветра. Ведьма вздрогнула, увидев на пороге Лафея.
Его твердые шаги отдавались в её голове какой-то тупой болью, но бояться уже не было сил. Она устала от одного лишь слова «страх». Она была готова принять смерть достойно, от его ледяной руки. Но великан даже не допускал мысли о том, чтобы убивать её. Переступив порог и прикрыв дверь, оставляя лишь щелку, сквозь которую бил свет, он медленно приблизился к ведьме, взирая на неё сверху вниз грозным и оценивающим взглядом, который впоследствии упал на ленточку, что держала она в дрожащей ладони. Тут глаза его изменились: в них заплескались неистовое, болезненное отчаяние и… ласка? Лафей нагнулся к девушке, протянув к ней свою громадную руку, от которой веяло морозом.
– Дай мне это, – проговорил ётун с толикой печали. Селена выполнила просьбу и отодвинулась от исполина на несколько сантиметров.
– Чья она? – выскользнул волнующий вопрос из её рта. Лафей смерил её глубокомысленным взглядом.
– Моей женщины, – ответил он, долго рассматривая вещицу, сжимая её своими холодными пальцами. – Ты временами напоминаешь мне её.
– Я – не ваша женщина! – покачала головой Селена и с опаской начала следить за каждым его действием.
– Нет… – протянул великан. – Не моя. И ты никогда ею не станешь. – Он спокойно прошел в комнату, ступил на устланный ковром пол и опустился на широкую постель. – Ты, верно, жаждешь получить ответы на все свои вопросы, хочешь узнать правду, которую утаил от тебя Ньёрд. Я расскажу тебе, дитя. Потому что рассказать больше некому. Все эти царьки, как один, терпеть не могут быть честными. Доверять им значит не уважать самого себя. Я не понаслышке об этом ведаю.