– Но не сожгла. Твое упорство все крепчает, а амбиции возрастают – это ключ к успеху. Как видишь, он есть. – Маг ещё раз обвел глазами гостиную. Селена вышла к нему, покручивая в руках последний увядший цветок, чьи пожухлые лепестки сморщились и загнулись.
Подойдя вплотную к юноше, ведьма, одарив розу нежным взором, тихонечко залепетала:
– Вуньо, Гебо, Соуло. Вуньо, Гебо, Соуло.
Прямо на глазах обоих роза начала перевоплощаться: лепестки наполнились насыщенным алым цветом, бутоны набухли, окреп стебель. Она расцвела, а вслед за ней и улыбка на губках ведьмы. Дева перевела взгляд на Локи, а тот в свою очередь взял цветок и аккуратно вздел его в густые распущенные волосы своей ученицы.
– Совершенство, – томно произнес он, но не ясно, относилось ли это к розе, или же к талантливой колдунье.
– А где ты пропадал весь день? – спросила Селена после того, как получила свою награду в виде страстного и пылкого поцелуя. – Тебя не было в Асгарде.
– Как узнала? – ухмыльнулся Локи, останавливаясь у стола и наполняя свой кубок жгучим элем.
– Чувствую, – игриво ответила девушка, прохаживаясь теперь мимо цветущих роз и порой зарываясь в них носом, чтобы вобрать живительный аромат.
– Моя власть распространяется не только здесь. Стоило нанести визит в другие миры, чтобы их жители знали, кому теперь должны подчиняться.
– Но ведь это не навсегда, – осторожно решила напомнить ведьма.
– Само собой, – подтвердил Лафейсон, делая глоток из кубка. – Однако я предпочитаю жить сегодняшним днем. А в чем дело? Ты недовольна своим повелителем?
– Трудно сказать.
– Вот как. Будь добра, поясни.
Селена опустилась на диван, тщательно подбирая нужные слова, чтобы обрисовать наконец свою точку зрения.
– Мне не дает покоя вся эта абсурдная ситуация. Так не должно было случиться… Тор не должен был идти в Ётунхейм, его коронация не должна была сорваться. В одночасье все обратилось в прах, все рухнуло, закончилось, даже не начавшись. И Всеотец… И вся та правда, которая всплыла. Сразу столько всего навалилось, что я прямо чувствую, как Асгард согнулся под тяжестью этих внезапных несчастий.
– Да, времена настали нелегкие. Но они для того и нужны, чтобы закалять нас.
– Ты прав, только… Локи, нужно попытаться как-то все восстановить, вернуть на свои места, понимаешь?
– Ничего как прежде уже не будет. Мы это обсуждали, Селена. Я не люблю повторять дважды одно и то же. Я думал, ты услышала меня с первого раза. Так и быть, я скажу снова: я не нарушу волю отца!
– А я расцениваю это как необдуманный поступок от обиды! В порыве гнева каждый может сказать или совершить глупость, о которой потом пожалеет.
– Это лишь доказывает, как плохо ты знаешь Одина. Он никогда ничего не делает просто так. Раз он посчитал нужным оставить Тора среди смертных, значит, увидел в этом особый смысл и средство добиться определенной цели.
– Если бы мой брат маялся в чужом мире без шанса на повиновение, я бы немедленно возвратила его назад, имея на руках такую власть, как у тебя.
– Ты рассуждаешь, как ребенок, ничего не смыслящий в политике.
– Возможно. Зато я дорожу теми, кого люблю. В моей жизни близких не так уж и много. А у тебя, как я посмотрю, избыток родственников.
Юноша вздохнул, сделал очередной глоток и немного поморщился, но не от горькости напитка, а скорее от внутренней злости и отчаяния, что причиняли несравнимую душевную боль, буквально испепеляли ту самую душу, в которой он пытался удержать все то хорошее, что помнил и чем жил.
– Все намного сложнее, Селена, – отозвался он, стискивая золотой кубок пальцами до белизны костяшек. – Сантименты неуместны, когда речь идет о гарантии безопасности народа.
– Не ври хотя бы самому себе. Речь идет о том, что Тор тебе не родной брат. Ты зациклен на этом, хотя, по сути, то, что вы сводные, ничего не меняет.
– Ошибаешься. Это меняет все. Я попрошу в последний раз по-хорошему: давай оставим эту тему, договорились? – Локи поставил перед девушкой кубок, на дне которого ещё оставался эль, а после пренебрежительно поцеловал её. – Я скоро вернусь. Мне нужно проведать родителей.
После того, как дверь закрылась за ним, в огромных покоях вновь восстала тишина, в звоне которой мысли ведьмы плавно потекли, словно по быстрой и спокойной речке опавшие листья.
С теплотой на сердце и грустной радостью она замечала, что Локи, зная теперь всю правду о себе, по-прежнему зовет Фриггу и Одина родителями. Одновременно он и отрицает существование своей семьи и признает. Это в стиле Локи. Он мечется между двух огней, но изо всех сил старается не запутаться. Его озлобленность проявляется лишь в тот момент, когда речь заходит о Торе; бог мгновенно меняется в лице, становится раздражительным и несдержанным. Эта детская ревность, переросшая в ненависть, как будто стала обязательным компонентом, чтобы поддерживать в себе жизнь. В глубине души он, разумеется, понимал, что Тор точно так же все это время жил в неведении, и его вина заключается лишь в том, что он – родной сын.