Тор шумно выдохнул через нос; как будто стараясь сбросить с себя невидимый груз, он повел плечами и вновь откинулся на спинку стула. Локи в свой последний день жизни был сам не свой: его мрачные глаза заплыли диким и пламенным гневом, холодная улыбка на губах сменялась презрением – безудержным, неистребимым, голос – то рык рассерженного волка, то шипение потревоженной змеи, и слезы… Он был другим, но, по всей видимости, только в те самые минуты настоящим, он не играл и не притворялся. Эти слезы, что полосовали бледные щеки, несли с собою всю правду запутавшегося в себе и своих чувствах юноши.
Одинсон ничего не мог понять. Локи говорил какую-то чушь, всячески стараясь спровоцировать его на битву, но Тор до последнего не поддавался на его уловки – дикие, спонтанные, агрессивные, пока он не сказал о Селене, пока не нанес увечье, с которым не сравнится даже рухнувший прямо на смертного метеорит. Злорадно и с оттенком мерзкой похоти он донес до брата, что отнял у Селены невинность, что завладел её душой и телом, что обесчестил все то, что только мог. Это стало последней каплей для Тора… И только теперь он вспоминает, что Локи отверг Одинсона как брата. Голова шла кругом… Почему отец не спас ему жизнь? Почему дал просто сорваться, упасть? Ведь он был рядом, он держал их обоих над бездной, но как будто шанс выжить даровал лишь одному.
– Расскажи мне, Селена, что с ним произошло? – наконец не выдержал Тор и беспомощно взглянул на ведьму. Та не посмела на него посмотреть – стыдно.
– Не я должна об этом рассказывать. Думаю, тебе лучше спросить у родителей. А теперь… Тор, я прошу, оставь меня одну, пожалуйста. Клянусь, что буду вести себя как подобает.
Громовержец помолчал ещё пару мгновений, будто надеясь, что она смилуется над ним, что сами норны смилуются и все повернут вспять. Но текущие секунды влекли за собой лишь угнетающую тишину. Тор вынужден был оставить лазарет, и как только дверь за ним закрылась, Селена снова ударилась в слезы, зарывшись головой под подушку.
Так все-таки что это было? Сон или явь?
Селена просыпается за ночь несколько раз. Ей не сразу удается понять, где она находится – то ли все ещё в лазарете, то ли уже в своих покоях, куда её милостиво проводила стража. Прозрачный балдахин, похожий на плотную стену ливня, бушующего за окном, – такие она иногда наблюдала в Ванахейме. Значит, она у себя.
Раньше здесь она никогда не мерзла. Она вообще забыла, что такое холод, с тех пор как была вызволена из Ётунхейма, даже в его ледяных объятиях она мучилась от жажды и пылала. А теперь злой мороз как будто снова проникает под кожу, пробирает до костей, тянущийся через космос, пронизывающий созвездия. Больно… Она разводит огонь в камине и ложится возле него на мягкий ковер, поигрывая с языками пламени, приручая его у себя на ладонях.
Утром, когда она просыпается (хотя она уже начинает постепенно путать утро и день), на негнущихся ногах выходит на балкон, укутываясь в плед и поеживаясь от прохладного ветерка, дувшего с моря. Великий Асгард вновь расцвел, как только приемыш из Ётунхейма был свергнут с его трона. Где-то в самом низу, в богатой зале его поминали как героя. Эти люди не нуждались в заброшенном театре, потому что спектакли разыгрывались во дворце Одина почти каждый день, и все желающие могли принять в нем участие. Селена в тот вечер не спустилась на пир, и о ней постарались забыть. Там не было места слезам и скорби. Да и оплакивать некого. Что-то подсказывало ведьме, что по-настоящему о мятущемся принце, несостоявшемся царе, ранимом мальчишке скорбели и тосковали лишь Фригга и Тор. Один точно так же оставался безразличен к этому горю, но вряд ли их с Селеной причины были одинаковыми. Хотелось бы верить, что он тяжело переживает утрату младшего, пусть и не родного сына, но ведьма подозревала, что произошедшая трагедия наоборот сняла камень с его души, освободила от оков вечной лжи и омерзительного притворства, от неприязни каждый день созерцать в своих чертогах ётунского потомка. Это как удалить занозу, которая постоянно саднит и мешает жить нормальной жизнью.
Смутные времена, к всеобщему счастью, продлились при правлении нелюбимого отпрыска совсем недолго и стремительно выветривались из памяти. Людей не слишком разочаровывал даже разрушенный Биврёст и утраченная связь с другими мирами. Народ не был озабочен судьбой иных рас, полагая, что Один найдет способ, как помочь нуждающимся. А пока что Радужный мост, пронзающий плывущий над водой туман, напоминал собой обломанный сук дерева, а в темноте казался начищенным до блеска острием меча, в котором отражались звезды. Даже будучи бесполезным, ведущим в никуда, он все ещё заслуживал восхищения. Он стал первым, на кого рухнули все семейные дрязги царской четы и впоследствии просто сломали его. Оказывается, существуют в этой вселенной вещи, способные испепелить столь твердую материю.