— Но я видела несколько квартир, которые сдаются рядом с театром.
— Это хорошо.
Правда? Есть так много вещей, о которых я не могу больше молчать. Я сажусь на кровати и включаю прикроватную лампу.
— Что мы делаем, Элиас?
Он моргает, привыкая к свету, а затем его взгляд скользит по моему лицу.
— Что ты имеешь в виду?
Я смотрю в потолок, а затем снова перевожу взгляд на него.
— Я имею в виду, что мне нужно знать, что между нами. Потому что этому — нам — пришел конец, и я не вынесу, если не буду понимать, что реально, а что нет.
Проходит четыре секунды молчания. Я могу сказать точно, потому что считаю каждую из них.
— Ты хочешь знать, что реально, Сэйдж? — он говорит. — Реально то, что я сказал тебе в том гостиничном номере. Иногда я не могу смотреть на тебя, потому что мне это слишком нравится. И я не хочу стоять рядом с тобой и прикасаться к тебе, как будто ты моя, когда это никогда не будет правдой.
Ком в горле похож на колючую проволоку.
— Это временно. Ты уедешь, осуществишь свою мечту и станешь звездой, которой заслуживаешь быть. А я останусь здесь, потому что мы оба знаем, что это никогда не перерастет в нечто большее, чем то, о чем мы договорились.
— Но теперь все по-другому. Ты знаешь, что это так, — я сдерживаю эмоции, подступающие к горлу.
— Сэйдж, — мое имя срывается с его губ. — Я не позволю себе нуждаться в тебе больше, чем все остальные.
— Но я хочу, чтобы ты нуждался во мне, — говорю я.
Выражение лица Элиаса смягчается.
— Потому что это все, что ты умеешь. Ты так сильно заботишься обо всех остальных, что не осознаешь, что при этом истощаешь себя.
Его слова срывают искусственный пластырь с моего прошлого, как краску со старой стены.
— Я никогда не буду тем, кто сломит тебя или помешает получить то, чего ты заслуживаешь. Возможно, ты не видишь этого сейчас, но через несколько недель, месяцев или лет ты поймешь, и мне будет больно смотреть, как ты разочаровываешься. Я знаю, каково это, и не могу смотреть, как ты проходишь через это из-за меня.
Я ненавижу каждое его слово. Только потому, что они бьются о мою грудную клетку сильнее, чем мое сердце.
Когда его ладонь ласково касается моего лица, я отстраняюсь от этого сбивающего с толку чувства.
— Так вот в чем дело? Мы даже не попытаемся? — последнее слово распадается на две части. — Ты не против оставить все как есть?
Элиас тяжело вздыхает.
— Это несправедливо, Сэйдж. Мы оба установили эти правила.
— Мне плевать на правила! — восклицаю я.
Его брови приподнимаются от моей вспышки эмоций, и слова, кажется, застревают у него в горле.
— Потому что я сижу здесь и пытаюсь сказать, что люблю тебя.
Кажется, что каждый атом в воздухе оседает, и Элиас отстраняется, как будто я толкнула его. Когда наши взгляды встречаются, в моей груди словно бомба замедленного действия, и он замирает.
— Я люблю в тебя, Элиас. И почти уверена, что уже давно, — признаюсь я. — И что ты будешь с этим делать?
Глава 35
Элиас
— Мне нужно идти.
Эти слова сорвались с моих губ и заставили Сэйдж в шоке отпрянуть. И теперь мне хочется удариться головой о стену.
Она сказала, что любит меня, и я растерялся.
Внезапно я вспоминаю мудрые слова Сокета о том, что нужно сломать себя. Но его голос уже далеко, потому что я официально открыл для себя ад на земле. Можно было бы подумать, что, прожив столько лет в хоккейном доме, я уже давно стал его свидетелем. Но сейчас это просто пытка.
Когда я оставил Сэйдж в постели после того, как сказал эти слова, я не мог оставаться в квартире. Я поехал к Сокету. Он был более чем рад меня видеть, так что я переночевал у него на диване. Я спал ужасно, мне снились кошмары. Проснувшись в холодном поту, я надеялся ощутить успокаивающее прикосновение Сэйдж, но был один и жалел о каждом своем решении.
Выражение лица Сэйдж прошлой ночью не выходит у меня из головы. Попытки отвлечься от того хаоса, который я устроил, оказались бесполезными.
А теперь мне предстоит встретиться с журналистами.
— Говорят, за каждым великим мужчиной стоит еще более великая женщина. Как вы думаете, своим успехом в этом сезоне плей-офф вы обязаны одной очень популярной балерине?
Пока они задают свои вопросы, в моей груди нарастает чувство, похожее на смесь изжоги и страха смерти.
Я был слишком труслив, чтобы что-то сказать, потому что эмоции, которые она выражала, вытеснили все мои мысли. Причина, по которой я так долго был одинок, уже не кажется такой важной. Я понял, что моя решимость не позволять биологическому отцу вмешиваться в жизнь моей семьи заставляла меня страдать в одиночестве на протяжении многих лет. Я избегал новых отношений, чтобы не стать жертвой манипуляций, но с Сэйдж я никогда не чувствовал, что нарушаю свои правила.