— Ты набил ее для меня?
Я непонимающе смотрю на нее.
— Я не знаю никого еще с именем Сэйдж.
Она смеется.
— Ну, можете тебе просто очень нравится шалфей.
— Нет, думаю, мне очень нравится девушка с похожим именем.
Затем Сэйдж перелезает через центральную консоль, и я сажаю ее к себе на колени. Она обнимает меня так, словно я ей нужен, и это больше, чем я мог когда-либо пожелать. Эти объятия — волна блаженства, поток, который на мгновение помогает заглушить осознание того, что скоро мы расстанемся. В этот момент для меня важны только тепло ее объятий и уверенность в том, что она здесь, со мной.
— Поехали домой, — шепчет она мне в шею.
Я киваю, но она не знает, что я уже дома.
Глава 42
Сэйдж
Последние дни наших репетиций становятся напряженными, пока не достигают точки кипения. Обстановка была накаленной, и я уверена, что Элиас заметил, какими тихими были наши поездки в последнее время. Хотя и не донимал меня вопросами. Вместо этого он держит меня за руку, и мы всю дорогу слушаем музыку.
Пока я натягиваю пуанты, Эшли молча сидит рядом со мной. Как моя замена, она не отходила от меня ни на шаг с самого первого дня. Это ее работа, но она слишком усердствует. Я чувствую ее явное раздражение, когда она видит, как я танцую с Адамом. Оказывается, Джейсон не шутил, когда сказал, что она была в ярости, когда я получила главную роль, потому что родители Эшли годами делали пожертвования театру, чтобы она получила ведущую роль.
Однако Обри Циммермана это не волнует. Его не волнует ничего, кроме поиска лучших танцоров. Театр активно продвигает свои социальные сети. Похоже, они считают, что балет — это умирающее искусство, которое можно сохранить только с помощью новой волны виртуальных развлечений. Возможно, они правы, потому что на прошлой неделе мы распродали все билеты на «Лебединое озеро» на весь месяц, в течение которого выступаем в Торонто, и у нас уже есть надежные контракты на следующий год с несколькими балетными театрами по всему миру.
Планируется очень много гастролей, и Сэйдж из прошлого не может быть счастливее. Но теперь, когда я нашла свой дом, мне больно от осознания, что я буду вдали от него. Вдали от Элиаса.
Пока я мысленно прокручиваю хореографию, оркестр начинает играть вступление к первому акту. У меня есть около тридцати минут, чтобы что-нибудь выпить и не потерять сознание на сцене. На репетиции или на выступлении адреналин зашкаливает.
Наш режиссер-постановщик хлопает меня по плечу и, улыбнувшись, говорит что-то в свой наушник. Я направляюсь к сцене и вижу Адама на противоположной стороне, ожидающего своего выхода. Он выглядит взволнованным, как будто его только что вырвало за кулисами, но Эшли что-то шепчет ему на ухо, и он кивает, показывая, что с ним все в порядке. И все же, когда он встречается со мной взглядом, на его лице появляется мрачное выражение.
Па-де-де Белого лебедя эхом разносится по театру, и когда мы занимаем свои позиции, от былой уверенности Адама не остается и следа.
— Вы оба слишком скованны. Как гребаные доски! Расслабьтесь, — кричит Циммерман, и с каждым движением его голос становится все более раздраженным. — Атакуй зал, Сэйдж! Захвати его.
Приняв его критику, я пытаюсь сделать именно это. Но когда Адам поднимает меня, я чувствую себя не в своей тарелке. Я пытаюсь выровнять его хватку, но его руки дрожат, и я чувствую, что падаю, еще до того, как касаюсь земли.
Все происходит как в замедленной съемке. Мои мечты словно проносятся перед глазами как пленка, когда я с глухим стуком приземляюсь на пол. В комнате раздается общий вздох ужаса. Когда крик вырывается из моего горла, стреляющая боль пронзает ногу и поднимается по позвоночнику.
Я застываю от страха, чувствуя неприятную пульсацию в лодыжке. Весь театр замолкает, когда оркестр с грохотом заканчивается, и нас окутывает жуткая тишина.
Адам ругается и хватается за запястье.
— Отойди от нее, — кричит Циммерман, и от его панического голоса мое беспокойство нарастает. Мое сердце бьется так громко, что я едва различаю жжение в легких и ноге. — Ты можешь на нее встать?
Не может быть, чтобы все так закончилось.
Я не могу подобрать слов, чтобы ответить Циммерману, но мне и не нужно, потому что ко мне подбегает сотрудник компании, оказывающий первую помощь. Она тычет пальцем в мою лодыжку, чтобы проверить мою реакцию. Боль есть, но уже притупилась. Я с отчаянием смотрю на нее, и она улыбается. Обхватив меня за талию, она поднимает меня на ноги. Я боюсь наступать на лодыжку, но когда наконец делаю это, то чуть не падаю от облегчения. Теперь, когда я стою на ногах, боль превратилась в тупую пульсацию, с которой я сталкивалась бесчисленное количество раз. Когда я поворачиваю лодыжку, чтобы проверить, не болит ли она, боли нет.