— Сэйдж…
— Это твой выбор, Адам, — говорю я, перебивая его. Я выхожу на сцену для третьего акта. Наше с Джейсоном выступление проходит идеально. Он считывает каждое мое движение и вынимает из меня тьму, которая погружает меня в образ. У Адама небольшая роль, в которой он наблюдает за нашим выступлением. Когда занавес опускается, толпа взрывается аплодисментами.
— Вот это я и хотел увидеть, — говорит Циммерман. — Отличная работа.
От похвалы мы с Джейсоном визжали всю дорогу до моей гримерки. Я быстро превращаюсь из Черного лебедя обратно в Белого. Когда мой визажист уходит, я слышу крики из гримерной Адама, расположенной в другом конце коридора.
Я осторожно выглядываю из-за двери и вижу, как Адам с силой распахивает свою дверь. Эшли стоит позади него, ее грудь вздымается от явной ярости.
— Мы расстаемся, — заявляет он твердым и решительным голосом.
Их напряженные переглядывания прерывает громкоговоритель.
— До последнего акта осталось пять минут. Все танцоры…
— Я устал от этого. Устал от тебя, — настаивает Адам, его разочарование ощутимо. — Убирайся.
— Но, малыш… — пытается Эшли.
— Хватит, Эшли! — Адам резко обрывает ее. — Уходи, или я расскажу всем правду — что ты хотела, чтобы я подставил Сэйдж, только чтобы ты могла получить ее роль.
Мое сердце медленно бьется, тяжесть откровения Адама давит на меня. Я и так это подозревала, но, услышав это в реальности, почувствовала, как к лицу прилила кровь. Я испытываю удовлетворение, когда Эшли вскрикивает и убегает по коридору.
Мимо меня проносится что-то черное и направляется прямо к Адаму. Джейсон, все еще одетый как Ротбарт, решительно бросается вперед. Адам, застигнутый врасплох, отступает назад, и Джейсон вталкивает его в гримерку.
— Козел!
— Джейсон, — зову я, врываясь внутрь, чтобы оттащить его от Адама. — Он того не стоит.
Глаза Джейсона вспыхивают от ярости.
— Он отвратителен. Ты слышала его?
Адам шмыгает носом, его голос дрожит от раскаяния.
— Мне так жаль, Сэйдж. Меня от этого тошнит. Мне не стоило соглашаться. Пожалуйста, поверь мне.
Напряжение усиливается из-за еще одного объявления.
— Две минуты до последнего акта.
Я слышу отдаленный сердитый голос, разносящийся по залу.
— Где мои главные герои? — в голосе Циммермана звучит угроза, из-за которой я, спотыкаясь, выхожу из гримерной.
— Мы должны сказать Циммерману, — настаивает Джейсон.
Я качаю головой.
— Мы должны выступить.
— Сэйдж.
— Нет, Джейсон, — твердо заявляю я. — Все слишком усердно трудились, чтобы попасть сюда, и я не позволю ему сорвать всю постановку.
Элиас был прав — никто не может затмить мой свет, и будь я проклята, если позволю Адаму заставить его потухнуть. С этой мыслью в голове я решительно направляюсь туда, где Циммерман расхаживает по деревянному полу. Увидев меня, он с облегчением машет рукой в сторону левой части сцены.
— Вперед, вперед, вперед!
И я иду.
Эмоции переполняют меня, и я растворяюсь в музыке. Адам танцует так, словно он само воплощение совершенства. На его лице нет и намека на то смятение, которое я видела в его гримерке. Он вкладывает в свой танец все эмоции, словно отпускает их и каким-то образом делает то же самое для меня. Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моем лице, когда он выполняет идеальную поддержку. В его руках нет ни капли дрожи, он делает это с изяществом.
В версии «Лебединого озера» Циммермана влюбленные не погибают в последнем акте. Принц Зигфрид освобождает Одетту от проклятия злого колдуна, и она сбрасывает с себя личину Одиллии, становясь собой.
С каждой поддержкой я чувствую, как меня поглощает чувство свободы. Паника, охватившая меня ранее, рассеивается, сменяясь безмятежной уверенностью. Оркестр переходит к финалу, и мы завершаем наше па-де-де. Прожектор освещает меня, подчеркивая наш последний шаг, и на мгновение кажется, что время остановилось.
Удовлетворение, словно капли воды, стекает по моей коже и каскадом спускается от макушки до самых пальцев ног. Это похоже на победную волну, которая разливается глубоко в закоулках моего сознания, постоянно твердящего мне, что я недостаточно хороша. Это похоже на доказательство. Как у адвоката, который только что выиграл многолетнее судебное дело, или у человека, который потерялся в море и наконец был спасен. Эти эмоции, словно лента, обвивают мой разум и сердце, и я практически вижу, как из моего тела выходят годы упорного труда.