— Это просто ожог, — говорит Элиас.
Я подвожу его к раковине и подставляю его палец под холодную воду.
— Снова готовишь?
— Пробую что-то новое, — говорит он. — Любишь сконы17?
— Никогда не пробовала, но уверена, что все, что ты приготовишь, мне понравится.
Он все еще смотрит на меня, когда закрывает кран и вытирает руки кухонным полотенцем.
Вода с моих мокрых волос стекает мне на спину, и каждая капля заставляет меня вздрогнуть от болезненного ощущения на раскаленной коже.
— Ты была в душе? — спрашивает он.
Капля воды попадает мне на шею, и я стараюсь не вздрогнуть.
— Угу.
Он наклоняет голову.
— Ты какая-то нервная сегодня утром. Ты хорошо себя чувствуешь?
Еще одна капля. На этот раз она скатывается по моей шее и стекает по ключице.
— Лучше не бывало.
Его взгляд задерживается на медленно стекающих каплях, и мое тело пронизывает электрический ток. Проблема в том, что вода и электричество плохо сочетаются. Я дрожу, когда в его карих глазах мелькает что-то темное.
— Сфотографируй меня, Элиас. Это займет тебя на время полета.
— Думаешь, мне нужна фотография, чтобы запомнить, как ты сейчас выглядишь?
Наступает долгая и неловкая тишина. Я смотрю на часы, чтобы узнать время, и понимаю, что сейчас только полдень, а он уезжает через несколько часов. Последние несколько минут уже кажутся мучительными — не уверена, что смогу выдержать несколько часов.
Он подходит вплотную ко мне и тянется к моему платью.
— Чего ты добиваешься, Сэйдж?
От этого вопроса меня бросает в жар. Рука Элиаса большая, сильная, с выступающими венами, и я бы не сказала ни слова, даже если бы он сорвал с меня это платье.
Я наклоняю голову.
— Я пытаюсь пережить жару.
Его глаза сужаются.
— У нас есть кондиционер.
Наверное, мне стоило выразиться более конкретно. Я имела в виду, что мне нужно пережить его жар.
— Мне быстро становится жарко.
— Я почти каждую ночь чувствую твои ледяные ноги.
Он дразнит меня, но я отказываюсь попадаться в его ловушку.
— Что бы ты ни пытался заставить меня сказать, это не сработает. У меня нет скрытых мотивов. В отличие от тебя, я говорю то, что хочу, а не общаюсь загадками.
— Что ты имеешь в виду?
Я выпрямляюсь, пытаясь казаться выше, хотя он и так возвышается надо мной.
— Что ты утверждаешь, что самый честный человек на планете, но не можешь ни на секунду признать, что врешь самому себе. А это, наверное, худший вид лжи, который только может быть.
На его лице закипает буря.
— Я никому не вру.
Я фыркаю, что выглядит довольно непривлекательно.
— Продолжай себе это повторять. Но ты так долго соблюдал целибат, потому что наказывал себя за то, что совершил много лет назад. Ты думаешь, что это облегчает твою совесть, но ты только причиняешь себе боль.
До этой секунды я не знала, что меня это беспокоит. В действительности я не его девушка и не имею права спрашивать о его мотивах, но, черт возьми, это как удар по лицу, когда он знает обо мне почти все. Включая подробности моей сексуальной жизни.
Сейчас все это кажется слишком рискованным. Мои чувства. Его. Какими бы они ни были. Это как запереть меня в комнате с белыми стенами, без окон и в смирительной рубашке. То, как я сидела на его бедрах позавчера вечером, а потом умоляла его о близости, только возвращает мне чувство стыда.
Внезапно моя уверенность испаряется, и я поворачиваюсь, чтобы убраться подальше от него. Элиас делает шаг вперед, прижимая меня к холодильнику, и магнит падает на пол. В ногах у меня лежит фотография всех парней с «Замороженной четверки» этого года.
Его мозолистые руки скользят по обнаженной коже моих бедер, а затем поднимаются выше, приподнимая тонкую ткань моего сарафана. Даже если бы хотела что-то сказать, я не смогла.
— Я не вру, — хрипит он. — И никого не обманываю.
Мой голос звучит шепотом.
— У тебя растет нос18, Элиас.
Он усмехается, и его теплое дыхание обжигает мою кожу, как удар плетью.
— Хочешь услышать настоящую ложь, Сэйдж? — его рука блуждает по моему бедру, подбираясь к резинке стрингов.
Я сдерживаю стон, не желая позориться еще больше.
— Когда я вижу, как ты ходишь в этом чертовом платье, мне не хочется его сорвать.
Я сглатываю.
— Твои губы не застряли в моей голове с тех пор, как я впервые их попробовал.
Я делаю несколько коротких вдохов.
— И я не дрочил прошлой ночью, думая о тебе.
Черт возьми.
Разговаривать с ним — все равно что играть с красным и синим проводами на бомбе, не зная, какой из них свалит тебя с ног и обожжет каждый сантиметр твоей кожи.