Полет из аэропорта Питтсбурга короткий. Я пытаюсь уснуть, но из-за неудобного кресла, которое мне досталось в последнюю минуту, прямо между двумя другими пассажирами, я не могу расслабиться. Приземлившись, я натягиваю толстовку с капюшоном и вызываю такси, чтобы доехать до дома.
Наш швейцар видит, как я подхожу, и пытается броситься мне на помощь, но я его останавливаю. Я сильно хромаю, но не хочу привлекать к себе еще больше внимания. Улыбнувшись ему, я ковыляю к лифту и прислоняюсь к зеркальной стене по пути наверх.
Мое тело кричит от боли, но какая-то часть меня хочет ускорить шаг. Мои звенящие ключи выпадают из рук на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять их, и когда уже собираюсь вставить ключ в замок, дверь распахивается, и я вижу Сэйдж с затуманенным взглядом.
Она стоит, оглядывая меня с головы до ног. Ее вьющиеся волосы обрамляют лицо, а пальцы так крепко сжимают дверной косяк, что белеют. От ее взгляда буквально веет силой, и я чувствую его физически.
Сэйдж берет меня за руку и помогает перенести вес тела, чтобы я мог войти. Я опираюсь на нее, но если бы я облокотился так, как того требует мое тело, она бы просто не выдержала всей тяжести. Как только мы заходим в мою комнату, она отходит на шаг назад, отпуская меня. Она выглядит то ли напуганной, то ли взволнованной, но ничего не говорит, поэтому я не могу понять, какой вариант верный.
— Я в порядке, — успокаиваю я ее, надеясь, что ей нужно именно это.
От легкого вздоха облегчения ее напряженные плечи опускаются.
— Я видела, как тебя ударили, Элиас. Дважды, — она избегает моего взгляда. — Было ужасно видеть тебя таким.
Ее слова застают меня врасплох, и тепло разливается по моим ребрам, заглушая боль.
— Ты беспокоилась обо мне? — я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.
— Это входит в мои обязанности, — ее уклонение от ответа пронизано горьким юмором. Она нервно теребит руки и не смотрит на меня. Мне это не нравится.
— Сегодня вечер ухода за собой? — спрашиваю я.
— Сегодня среда, а я обычно не… — ее голос затихает, а взгляд скользит по моему избитому телу со смесью жалости и беспокойства. — Да, сегодня вечер ухода за собой.
Она помогает мне дойти до ванной, прилагая все усилия, чтобы поддержать меня, пока я хромаю. Затем она поворачивает кран, чтобы наполнить ванну водой, и капается в шкафах.
— Сначала тебе нужно принять горячую ванну. У меня есть английская соль, — говорит она мне, высыпая соль с ароматом лаванды в горячую воду.
— Прими ванну со мной.
Она замирает.
— Я видел твое выступление. Оно, наверное, одно из твоих лучших, так что уверен, тебе тоже не помешает горячая ванна.
Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты смотрел?
— Ни за что бы не пропустил, — говорю я. — Но в следующий раз отправь мне ссылку сама, чтобы мне не пришлось просить об этом твоего дядю, — я делаю шаг ближе, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. У нее перехватывает дыхание, когда ее бедра упираются в край ванны, и я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда наклоняюсь к ней. — Ты присоединишься ко мне?
Ее длинная шея шевелится, прежде чем она смотрит на воду, а затем снова на меня.
— Но ты… ты… сам знаешь.
— Скажи это, Сэйдж.
Она вздыхает.
— Я не хочу причинять тебе неудобства.
Я провожу большим пальцем по ее подбородку и встречаюсь с ней взглядом.
— Мне больно, Сэйдж. Сделай так, чтобы стало легче.
Она едва заметно кивает, всем своим видом показывая, что ей не хочется этого делать, но она подходит ближе, словно ее тянет какая-то невидимая сила.
Я сбрасываю одежду и погружаюсь в горячую воду, и мне кажется, что вся боль в моем теле растворяется в ее тепле. Тем временем Сэйдж стоит у ванны и с опаской смотрит на мою покрасневшую кожу. Ирония в том, что девушка, которая без стеснения сидела у меня на коленях, сомневается в такой простой вещи, как совместное принятие ванны.
— Мне закрыть глаза? — дразнюсь я, но замечаю в ее взгляде беспокойство, которое заставляет меня замолчать. — Что случилось?
— Просто я знаю, что мое тело выглядит иначе и мышцы стали более рельефными, — начинает она. — Но я люблю свое тело и давно сказала себе, что никогда не позволю никому диктовать мне, как к нему относиться, — она тяжело дышит, и я не могу понять, почему она это говорит. — Я очень много работала и преодолела множество проблем с самооценкой. Нельзя стать балериной, если с восьми лет каждый преподаватель твердит тебе, что ты могла бы сбросить пару килограммов. Или что красота — это боль, и голодание — часть этой боли.