Однако безразличие оказалось обманчивым: когда старуха, неверно истолковав её спокойствие, вытянула перед собой амулет и шустро засеменила вперёд, вельменно резко вскинула руку, как будто собиралась отвесить дерзкой и нахрапистой селянке звонкую пощёчину. Этого оказалось достаточно, чтобы заставить женщину сначала остановиться, а затем и попятиться назад, боязливо сжавшись в комок и втянув голову в плечи.
— Отойдём, почтенная. Не следует огорчать госпожу ещё больше… — Анор воспользовался моментом и в два шага оказался рядом. Осторожно взяв пожилую женщину под руку, здоровяк попытался было отвести её в сторону, однако та с неожиданной силой вырвалась, после чего бесцеремонно ткнула пальцем куда-то за спину вельменно:
— А молодуха-то куда пошла? Боишься, значит, камня-то? Чего глазки свои, бесстыжие, прикрыла, а, ведьма?
Восставшие поддержали её слова недовольным ворчанием. Эйдон обернулся — и действительно не обнаружил Кирис на прежнем месте. Одарённая успела отступить на пару десятком шагов, и теперь стояла с закрытыми глазами, заложив за спину руку; губы двигались, словно девушка беззвучно спорила сама с собой.
— Чего шепчешь? — старуха напористо подалась вперёд и упёрлась руками в бока. — Никак кудесишь? Ну так вот тебе, нечисть лесная, получай три пуда гоокского дерьма в неурожайный год! — С этими словами она раскрутила амулет на шнурке и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, яростно метнула его в Кирис — и тут же застыла, в ужасе прикрыв рот руками. Вельменно исчезла.
В следующий миг аристократка появилась перед одарённой, заслоняя её собственным телом. Голова её почти незаметно склонилась к плечу, что придавало ей задумчивый и в то же время немного удивлённый вид. В руке она с осторожностью удерживала длинный шнурок, на котором мерно покачивался запущенный старой Кидой амулет. Ещё через мгновение изящная кисть вельменно перестала существовать — и оберег, в последний раз сверкнув тёмно-красным камнем, глухо ударился о землю.
Толпа перестала дышать — а затем взорвалась негодующим рёвом. Брызжа слюной и топая ногами, выкрикивая угрозы и проклятия, бунтовщики угрожающе выставили перед собой светильники и факелы, топоры, молотки, дубинки и копья. Отовсюду слышались срывающиеся от ненависти выкрики:
— Самозванка!
— Смерть!
— Дело! Бей ведьму!
— Так и этих тоже! Раз поддерживают чудовище, пусть разделят его судьбу!
Первые ряды возбуждённо колыхнулись под напором задних. Дальше слов, впрочем, дело пока не заходило, однако Эйдон не тешил себя иллюзиями: капитан отлично понимал, что людей сдерживают вовсе не их клинки, а поразительное внешнее сходство призрака с настоящей вельменно из плоти и крови.
— Луки несите, нече под железки-то лезь! Да рогатин побольше! — засуетились, тем временем, восставшие ополченцы.
— Оружием двойницу не возьмёшь, — возбуждённо включился в разговор Бравил-младший. — Нужно лишить чудовище силы — убьём ведьму первой!
— Тогда тут круг нужон, значит, супротив чуды-то, ага. Из оберегов; тех, что вкруг складов стояли. Заключить внутрь, а там уж и с ведьмой потолкуем!
— А не сбегут? — с сомнением произнёс кто-то.
— Да куда денутся? Раненного своего не бросят! Да и ведьма одна никуда не побежит — много она может, одна-то?
Эйдон до скрипа сжал рукоять палаша. Жителей Эм-Бьялы с самого раннего детства воспитывали в почтении и уважении к вельменно. Ничего удивительного, что преступления против высшего сословия — если кому-то вообще хватало глупости их совершить — неизменно вызывали возмущение, гнев и ненависть, почти мгновенно перерастающие в жгучее желание поквитаться с преступником. А можно ли сыскать злодеяние более гнусное, чем выдать себя за вельменно?
И дело вовсе не в том, что старые семьи настолько ценили своё привилегированное положение. Почёт и уважение доставались им не просто так, а вместе с невероятным количество обязанностей, о которых даже не подозревали рядовые подданные Его величества. Тяжелый, изнуряющий и совершенно незаметный для большинства труд, за который никто не требовал ни благодарности, ни награды. Пусть высшее сословие прочно увязло в интригах, а от постоянного самоограничения у иных вельменно заметно портился характер, это не отменяло того факта, что немалое число аристократов без остатка отдавало королевству всю свою жизнь — нередко в самом буквально смысле.
В этот момент вельменно решила, что больше не может отстраняться от происходящего. Аристократка с достоинством вернулась на прежнее место, чем вызвала настоящий шквал ругани и проклятий. Окинув бунтовщиков безразличным взглядом, она заговорила — и голос её без труда перекрыл шум и раздающиеся со всех сторон выкрики, а слова полностью заполнили окружающее пространство, проникая под кожу и неумолимо ввинчиваясь в сознание: