Я практически умоляла эту пулю пробить мне грудь и покончить со всем этим. По жестокой, злобной иронии Бога, который оставил меня, это чуть не лишило Хантера жизни.
Он должен был умереть.
Его выживание — чудо.
Дрожа всем телом, я останавливаюсь в дюйме от его кровати. Голова Хантера частично замотана бинтами. Его покрытое щетиной лицо и два открытых глаза выглядывают сквозь вату — единственный признак того, что он не мумифицированный труп.
Бесконечные, умные коричневые глубины прикованы ко мне на короткую секунду, прежде чем он возвращается к созерцанию рябого больничного потолка. Ни единого слова приветствия.
— Хант, — хнычу я. — Это я.
Хантер моргает, но по-прежнему не обращает на меня внимания. У меня перехватывает горло, я уворачиваюсь от нескольких запутанных капельниц и провожу кончиками пальцев по его предплечью. Ответа нет.
Он мог быть мертв.
В нем не осталось света.
— Я знаю, что ты не хочешь говорить со мной прямо сейчас, и это нормально. Но мне нужно, чтобы ты знал, что я люблю тебя.
Ничего.
Наблюдая за его бледным, изможденным лицом в поисках любого проблеска узнавания, я задыхаюсь, когда одинокая слеза скатывается по его щеке. Она впиталась в грубую щетину его бороды.
— Пожалуйста, не плачь, — прошу я сквозь собственные слезы. — Ты встанешь на ноги. Мы все здесь, чтобы помочь тебе.
Он по-прежнему не смотрит на меня и ничего не говорит. Мои худшие опасения подтверждаются. Хантер ненавидит меня. Из-за меня он прикован к этой кровати, не может ни ходить, ни есть сам.
Движимая диким отчаянием, я наклоняюсь, чтобы коснуться губами его щеки. Среди бинтов, защищающих его отрезанное ухо и проломленный череп, почти не видно кожи. Они провели операцию, чтобы скрепить все вместе. Он напоминает печально известного Франкенштейна, о котором я так много читала.
Когда я начинаю отступать, его взгляд, наконец, скользит ко мне. Я охвачена бурей ужасающей боли, когда он смотрит на меня в ответ. У меня перехватывает дыхание. Я чувствую, что тону в его осязаемом страдании. Оно ползет вверх по моему носу и горлу.
— Это п-п-пропало, — заикается он.
— Что пропало? Что?
Ему требуется огромное усилие, чтобы поднять мизинец и захватить мой. Сцепленный вместе, он очень мягко сжимает его, прежде чем отпустить. Краткое прикосновение не успокаивает меня. Это похоже на прощание.
— Я не могу...
Его голос искажен и звучит невнятно.
Я наклоняюсь ближе.
— Что "Не можешь"? Скажи мне, что тебе нужно. Пожалуйста, Хант. Я сделаю все, чтобы все исправить.
Еще больше слез стекает по его впалым щекам, подчеркивая потерю веса за время пребывания в больнице. Мои собственные щеки мокрые. Я протягиваю руку, чтобы смахнуть влагу.
— Хант, — шепчу я. — Пожалуйста, поговори со мной.
Наши взгляды снова встречаются. Он всегда был моей силой. Моей уверенностью. Моим защитником. Необратимый шторм, который сметает все в свой прилив, питаемый обещанием справедливости за горизонтом.
Этой силы больше нет.
Я снова смотрю на себя. Знакомая тюрьма ужаса теперь отражается и в его радужках. Его мизинец снова сжимает мой. Молчаливое извинение. Просьба. Я не могу дать ему то, чего он хочет.
Я уже знаю, какие слова, полные боли, с трудом срываются с его языка. Даже если я не хочу их слышать.
— Не с-слышу тебя, — заканчивает он тихим всхлипом. — Н-н-ничего не слышу.
— Твой слуховой аппарат? Где он?
Хантер дважды моргает, и я понимаю сигнал. Он говорит "нет". На прикроватном столике есть пара слуховых аппаратов, но он отказался от них. Признал бесполезными.
Его следующее запинающееся слово забивает последний гвоздь в крышку гроба моей вины. Я опускаю голову, и его мизинец разжимается вокруг моего.
— Г-глухой.
ГЛАВА 22
Тео
— После трагического несчастного случая, произошедшего ранее в этом месяце, мы понимаем, что директор Сэйбер Хантер Родригес остается под наблюдением врачей.
Прислонившись к холодной кирпичной стене подвального спортзала, я натягиваю капюшон, чтобы прикрыть свои светлые кудри, и слушаю репортаж в наушниках.
Энцо попросил меня включить обогрев, прежде чем он спустится на тренировку, но все равно чертовски холодно сидеть на полу в углу хорошо оборудованного спортзала.
Наступил апрель с первыми побегами свежей травы, постоянными дождями и щебетом птиц, но мы слишком заняты, находясь в плену у собственного дома, чтобы наслаждаться этим.