Ее ярко-красные губы шевелятся при каждом предложении, но ее слова теряются в переводе. Я не слышу ее резкого, раздражающего голоса. Ни драматической музыки, связанной со срочным выпуском новостей. Переполненная больничная палата вокруг меня тоже безжизненна.
Тут ничего нет.
Бесконечное, пустое ничто.
Этот человек — главный подозреваемый в продолжающемся расследовании дела Сэйбер о серийном убийце. Общественности настоятельно предлагается связаться с правоохранительными органами и не приближаться к этому чрезвычайно опасному человеку, если его увидят.
Пастор Майклс смотрит на меня с экрана. К единственной фотографии, предоставленной Фредериком Хоутоном, присоединились многие другие, сделанные за эти годы. Люди обнаруживают, что этот ублюдок жил прямо у них под носом, и выходят вперед, чтобы дать показания.
Годы вымышленных имён и тайных убежищь.
Он был спрятан у всех на виду.
Экран становится черным, когда пульт кладется на столик над моей кроватью. Со своей обычной вымученной улыбкой на лице мама начинает болтать, как будто все нормально, поскольку она приезжает со своим ежедневным визитом. Я вижу, как шевелятся ее губы, но ничего не выходит.
Она занималась этим последние пару недель. Я отношусь к ней так же, как и к другим, которые сменяли друг друга в этой комнате, принося с собой жалкие улыбки и слезы, от которых у меня выворачивает живот. Я не обращаю на них внимания.
После взрыва шесть лет назад я получил представление об адской реальности, ожидающей меня в будущем. Частичная потеря слуха в то время была самым страшным опытом в моей жизни.
Гораздо более страшный, чем убийства, автомобильные погони, шпионаж и высадки в зонах боевых действий. Ничто не сравнится. И я не думал, что это когда-нибудь произойдет.
Я был неправ.
Этот ужас меркнет по сравнению с тем моментом, когда мой консультант объяснил ситуацию с помощью доски и ручки. Повреждение моей левой барабанной перепонки было настолько серьезным, что оставшийся у меня ограниченный слух был безвозвратно утрачен.
Я потерял свой последний спасательный круг.
Это ушло навсегда.
Мама касается меня рукой, и я вздрагиваю от неожиданности. Она появляется рядом со мной без предупреждения. Шевеля губами, извиняясь за то, что застала меня врасплох, она машинально убирает мои волосы в сторону, но их уже нет.
Мне побрили голову перед операцией по вправлению сломанного черепа. Я еще не смотрел на себя. Мне не нужно видеть, насколько сильно я похож на монстра. Ощущать шишки на своей лысой голове было достаточно ужасно.
— Доктор покупает ферму, — одними губами произносит она.
Я прищуриваюсь на ее губы.
— Подожди, что?
Мама говорит медленнее.
— Доктор… оттаивает... коляска.
— Я понятия не имею, о чем ты мне говоришь!
Взгляд ее смягчается, она садится на край кровати и произносит слово за словом, пока они, наконец, не встают на место в моей голове.
— Врач… составляет... план выписки.
— Ох.
— Скоро домой… тяжелые недели… ты идешь на поправку.
— Нет, — быстро выпаливаю я.
Она хмуро смотрит на меня.
— Нет?
Неприятно говорить, не слыша собственного голоса, эхом отдающегося в моей голове. Еще одно мрачное напоминание. Я почти ничего не говорю, чтобы избежать боли, которая пронзает мою грудь.
— Я не хочу, чтобы они заботились обо мне.
Мама качает головой, выглядя ошарашенной. Она говорит так быстро, что я могу разобрать только обрывки ее слов. Теперь она зла на меня. Отлично.
— Мы твоя семья! — Ее губы выговаривают эти слова. — Мв любим тебя.
— Нет, это не так, — повторяю я. — Я обуза.
Прищурив глаза, она хватает меня за подбородок, как дерзкого ребенка. Лейтон регулярно выслушивал ее нотации. В детстве я был более послушным, чем он. Очевидно, мы поменялись местами. Я чертовски ненавижу иронию.
— Харлоу. — Слово просачивается сквозь меня, когда я слежу за ее губами. — Виновата… достаточно… домой.
Остальная часть ее ответа разбита на сбивающие с толку фрагменты. Я могу разобрать только отдельные слова, то тут, то там.
— Это не вина Харлоу, — настаиваю я.
— Скажи… себе, — сердито произносит мама одними губами. — Домой.
Она сует что-то твердое мне в руку. Я опускаю взгляд на тонкий металл своего телефона. Мягкая вибрация теперь почти захватывает дух в мире черного и белого, тишины и оцепенения.
На экране высвечивается имя Харлоу. Только этим утром она написала мне десятки сообщений. Горло горит, я прокручиваю сообщения, которые становятся все более грустными. Я никогда не отвечаю на них.