Я застыл в замешательстве.
— Почему, мамочка?
— Потому что, — огрызается она. — Пройдись по полю с кустами ежевики. С тобой все будет в порядке.
— Мне нельзя идти домой одной. Так сказал папа.
— Я говорю тебе, Летти. Не он. Делай, что тебе говорят.
— Что, если я мне будет страшно?
— Мне насрать! Ты пойдешь домой пешком.
Схватив меня за запястье, она выкручивает его так, что слезы жгут мне глаза. Чернильные пятна темных синяков под ее хваткой выглядывают из-под моей униформы. Они все еще пульсируют с той ночи.
Я попыталась вырвать Библию у нее из рук — она снова заснула с ней на диване. Вместо этого мама напала на меня, снова и снова вдавливая потертую кожу в мое тело, пока таскала меня по комнате.
— Ты никогда не делаешь то, что тебе говорят. Дьявол у тебя в крови, Летти. Я пытаюсь спасти тебя от него.
— Д-дьявол?
Ее налитые кровью глаза встречаются с моими, горят маниакальным блеском.
— Это будет нашим искуплением. Мы должны искупить вину до того, как наступит вознесение.
— Я н-не понимаю.
Визг тормозов сопровождает то, что мое тело бросает вперед на ремень безопасности. Мама хлопает руками по рулю, и по ее щекам текут слезы, когда она выкрикивает оскорбления в мой адрес.
Ее ладонь шлепает меня по щеке с такой силой, что я прикусываю язык. Кровь заливает мой рот, горячая и медного цвета. Держась за ноющую щеку, я смотрю на нее сквозь слезы.
— Пожалуйста, Господи, — бормочет она про себя. — Укажи мне праведный путь, ведущий прочь от моих грехов. Прости меня за то, что я должна сделать.
Я дергаю ее за рукав рубашки, готовясь к новой пощечине.
— Мамочка? Ты в порядке?
Вытирая слезы, она бросает на меня бешеный взгляд.
— Это для твоего же блага. Ты такая же грешная, как и я.
— Но, мамочка...
— Хватит! Он спасет нас обоих, Летти. Теперь все будет хорошо. Господь простит нас. Просто сначала я должна расплатиться.
— Расплатиться? — Я запинаюсь.
Она смахивает мои слезы с болезненной усмешкой.
— Тобой.
Кто-то грубо трясет меня за плечи, пробуждая от туманного сна. В панике я вскакиваю на ноги. Темноту комнаты прорезает лунный свет, проникающий через окно.
Я лежу на скомканных, влажных от пота простынях. Хватаю ртом воздух, мои легкие словно горят. Я все еще чувствую вибрацию машины под своей задницей и прилив крови к моей воспаленной, распухшей щеке, когда моя мать била меня снова и снова. Даже тогда ее гневу не было предела.
Реальный мир оседает вокруг меня, но расширенные от муки глаза моей матери накладываются на комнату. Ее голос цепенеет. Отдается эхом. Погружаясь глубоко в глубины моего мозга и растворяясь в кровавом мерцании.
— Харлоу! Перестань.
Я отползаю назад, чтобы убраться подальше от гиганта передо мной. Он стоит на коленях прямо на кровати, зажимая меня еще одним бугром мышц с другой стороны. Их лица становятся четкими.
Хантер. Энцо.
Оба смотрят широко раскрытыми от ужаса глазами.
— Где я? — Я всхлипываю.
— Твоя новая спальня, — торопливо объясняет Энцо.
— Но мы были… на ужине, потом… Я не помню...
— Это было раньше. Мы поднялись наверх несколько часов назад, — спокойно объясняет он. — Ты какое-то время металась и кричала, но мы не могли тебя разбудить.
Его объяснение удваивает мое беспокойство. Это случилось снова. Я потеряла время. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз проваливалась в одну из бездонных ям диссоциации. Я ничего не помню после того, как заснула на плече Хантера. Все как в тумане.
— Она знала, — выдыхаю я, сжимая в кулаке простыни. — Она знала!
— Харлоу, дыши. В твоих словах нет никакого смысла.
— Джиана знала!
— Знала что? — Спрашивает Энцо.
— Это сделала она.… это все ее...
Его полные страха глаза расширяются еще больше.
— Что ты имеешь в виду?
Не в силах ответить ему, я снова начинаю задыхаться. Еще одна пара рук обвивает меня, и я прижимаюсь к обнаженной татуированной груди Хантера. Его губы встречаются с моим ухом, когда он крепко сжимает его, и вспышка боли желанна.
— Сделай вдох, — советует он. — Вдох на четыре, выдох на четыре.
— Нет... нет... она знала. Я не понимаю.